Art&Science: в поисках языка для сложного мира

«Художник помогает ученому расшатать границы рационального», — говорит куратор художественных выставок Лиза Савина. В интервью она объясняет, почему art&science — это не про «вау-эффект», а про необходимость нового языка, в котором острейшие вопросы современности — от биоэтики до цифрового эскапизма — можно обсудить без политики и обвинений. Почему художнику нужен ученый, а ученому — художник, и как в виртуальных средах рождаются пространства для диалога, свободные от географических границ?Лиза Савина — куратор, арт-критик и медиапродюсер, основатель Фонда культурных инциатив Sparta, в 2014 вошла в топ-100 главных людей в российском искусстве по версии The Art Newspaper Russia, лауреат Премии Правительства Санкт-Петербурга в области культуры и искусства в номинации «Просветительская деятельность».— Как бы вы объяснили суть art&science человеку, который считает, что искусство — это картины, а наука — формулы?— Если упростить, art&science — слияние науки с искусством, некое художественное производство, которое делается научными методами. Ключевое здесь — не просто тематическое обращение к науке, а именно использование ее инструментов, подходов и знаний.Исторически это направление укоренено глубже, чем кажется. Известный куратор в области art&science, Дмитрий Булатов, называет себя «падре». Он указывает на иезуитов эпохи Контрреформации как на ранних адептов подобного синтеза.Их задача — демонстрация божественных чудес — решалась через искусство, ведь оно способно тронуть сердце человека. Для создания впечатляющих эффектов они экспериментировали с механикой и оптикой, становясь, по сути, инженерами-новаторами.Другой пример — дружба художника Архипа Куинджи и химика Дмитрия Менделеева, который занимался разработкой красок: это классический симбиоз искусства и науки, хотя в чистом виде это конечно не совсем art&science.Однако не всякая работа на стыке дисциплин соответствует критериям art&science. Скажем, скульптура мыши, вяжущей цепь ДНК, остается лишь метафорой, это не art&science. В то же время в поле направления есть место и для спекулятивной науки — художественных исследований, мысленно расширяющих границы возможного.Яркий пример — проект Тура Ван Балена Pigeon d’Or, представленный на Московской биеннале в 2009 году. Художник создал йогурт, который, будучи скормлен голубям, временно изменял состав их помета на моющее средство. Я считала необходимым поскорее внедрить разработку и спасти города, но потом меня разочаровали, объяснив, что это лишь спекулятивная история.Определяющую роль в art&science играет коммуникация. То, станет ли произведение частью поля искусства, во многом зависит от того, как выстраивается диалог между художником и ученым, институциями и зрителями, как артикулируется исследовательская составляющая.— Что является ядром работы — технология, концепция или их неразделимый сплав?— Ядром, безусловно, является научное знание и порождаемая им технология. Именно они формируют методологическую основу и материал для работы art&science.Здесь важно провести разграничение между art&science и, скажем, art&tech. Если последнее часто оперирует инструментами из области прикладных цифровых технологий — программированием, алгоритмами, — то art&science тяготеет к естественнонаучному знанию: биологии, химии, физике, нейробиологии.Динамика этой границы очень показательна. Например, еще пять лет назад проекты, работающие с искусственным интеллектом и нейросетями, мы вполне рассматривали в контексте art&science. Сегодня бы я их отнесла в арт-тех.— В экспертной среде есть разные модели: художник-исследователь, партнерский тандем «художник + ученый» и ученый как художник. Какой формат, на ваш взгляд, наиболее плодотворен и почему?— Все перечисленные модели, безусловно, имеют право на существование. Однако если говорить о плодотворности, я убеждённый сторонник командной работы. Даже за фигурой художника-исследователя, которая кажется единичной, всегда стоит группа «невидимых» специалистов — инженеров, программистов, лаборантов.Проблема единоличного авторства — не только российская, это глобальная практика. Мы донашиваем остатки античного мира, который живет в логике героя, а герой должен быть один. Современный же мир, особенно мир сложных междисциплинарных проектов, устроен иначе. Лучший ответ на вызовы времени — это коллаборация. Самые сильные проекты, в том числе художественные, сегодня создаются командами.Это касается и кураторской практики. Рассматривать проблему с одной точки зрения становится недостаточно. Команды кураторов работают эффективнее, так как могут охватить предмет исследования комплексно.Например, я куратор всего, то есть креативный директор. Я выявляю проблему и понимаю, каких именно специалистов — художников, ученых, IT-разработчиков, продюсеров — необходимо привлечь для ее решения. Поэтому мои проекты, как правило, реализуются большими командами, которые я собираю под конкретную задачу.— Что получает ученый от такого сочетания дисциплин? Есть ли примеры, когда художественная постановка задачи повлияла на ход научной работы?— Художник помогает ученому расшатать границы рационального. А эта расшатанная граница как раз и позволяет совершить открытие. Для учёного это попытка выйти за рамки, вырваться из «коробки» мышления, в которую ты неминуемо попадаешь, занимаясь своей профессиональной деятельностью.Существуют целые научные направления, которые в некотором роде выросли из art&science. Например, у истоков синтетической биологии стоял Джо Дэвис, его «Бактериальное радио» стало основой для этого направления в науке. Эдуардо Кац, создавший кролика, светящегося зеленым под синим светом, работал с трансгенными технологиями. Австралийская группа SymbioticA создали полуживое существо (художника) из нейронов крысы — это нейробиология, ну и, конечно, великий Стеларк, которого можно назвать пионером киборгизации.— Вы работали над проектом «Мера хаоса. Наука как способ коммуникации». Чем кураторская работа в art&science проектах отличается от классической?— Это был почти анекдотический проект. В 2019 году, сотрудничая с Эрмитажем, мы получили запрос на создание выставки в двух городах, включая Новосибирск. Ирония в том, что как только мы подписали контракт с названием «Мера хаоса», началась пандемия, мы успели его показать в Санкт-Петербурге, а вот выставку в Новосибирске закрыли по карантину через три дня после открытия.Но ключевой задачей для нас был именно эксперимент с организацией экспозиции в непредназначенном для art&science пространстве и в условиях ограниченного бюджета. Мне было принципиально непонятно, как выставлять такие сложные, процессуальные работы и как их структурировать, чтобы зритель унес с выставки какое-то представление о направлении Специфика в art&science, безусловно, есть, и она фундаментальна.Необходимость глубокой погруженности в узкий контекст. Художников, по-настоящему работающих с научными методами, не так много. Куратор обязан знать международную среду, чтобы отслеживать актуальные тренды и избегать вторичных, уже отработанных решений. Риск «наступить на повторные грабли» здесь очень высок.Расширенный инструментарий и гибкость форматов. Не каждую научно-художественную разработку можно привезти и выставить. Нам, например, был критически важен доступ к документации — чертежам, видеоотчетам, данным. Сделать проект международным нам помогла куратор Оля Ремнёва, которая благодаря личным контактам привлекла известных художников, предоставивших документации проектов за смешной гонорар.Роль создателя коммуникативной среды, а не просто экспозиционера. Это, пожалуй, главное. Современный куратор в этой сфере часто работает с созданием пространств для диалога, которые могут существовать и в виртуальной реальности. У нас был танц-перформанс «Сварка» в 2024 году, где танцоры, физически находясь в разных городах взаимодействовали в VR-пространстве, созданном художницей Марией Кобяковой. Они видели друг друга через очки и чувствовали через датчики, и удалось привлечь международное сообщество, которое неожиданно для меня оказалось не только активным, но и в целом очень позитивно настроенным.Это и есть та самая новая реальность. Политика мертва, люди не хотят занимать обвинительные позиции. Вместо этого они создают в цифровых средах альтернативные пространства для коммуникации, свободные от географических и политических границ. Современный эскапизм — это бывший культурный номадизм, поиск новых точек сборки. И куратор в проектах art&science становится архитектором именно таких пространств.— Вы упоминали, что у направления еще не выработан единый язык, а научный и художественный языки по отдельности — часто «птичий» для непосвященных. Как в своей практике вы решаете эту коммуникационную задачу? Что эффективнее: упрощать сложное или, наоборот, постепенно усложнять восприятие зрителя?— Популяризация очень важна. Но, честно говоря, я сама до конца не понимаю, как разговаривать об art&science за пределами нашего профессионального круга. Возьмем, например, art&tech: там коммуникация проще, потому что есть яркая визуальность — световые фестивали, медиаинсталляции. Они уже вошли в культурный обиход как зрелищное «медиаискусство». А вот с art&science сложнее. Я помню, как пошла на один фестиваль, и совершенно не поняла, чем занимаются люди. Пришлось провести на экспозиции часа четыре, чтобы просто минимально осмыслить работы.Понятно, что есть стадия чистого эксперимента, которую не вынесешь за пределы сообщества. Но есть и стадия репрезентации. Здесь работают инструменты выставки, фестиваля — и, что очень важно, разговорного формата.Мне, например, катастрофически не хватает качественных подкастов. Это мой личный метод погружения в новую тему: я ищу все подкасты по теме, чтобы услышать, как эксперты говорят между собой, как формулируют вопросы. Это дает ощущение контекста. В art&science этого ресурса очень не хватает.Мы как-то сделали небольшую, но полезную серию — пять коротких интервью с теоретиком искусства и художником Дмитрием Булатовым, где он отвечал на базовые вопросы об art&science. Это были пятиминутки, которые мы выпускали в рамках проекта «Мера хаоса». Вот такие просветительские «глоссарии», разговоры с первоисточниками — это, на мой взгляд, один из рабочих способов не упрощать, а постепенно вводить зрителя в контекст, давая ему опору в виде человеческого голоса и ясной интонации.— Нередки случаи, когда художники современного искусства задевали чьи-то чувства. Может ли art&science обидеть?— Пожалуй, art&science самая «безопасная» область искусства. Ее восприятие строится на других основаниях.Во-первых, реакция зрителя часто смещена с субъективной интерпретации на восторг от технологического чуда или научного достижения. Здесь может сработать даже элемент национальной гордости — «наши ученые смогли». Это нейтрализует многие потенциальные конфликты, свойственные, например, концептуальному искусству, где зрителю не всегда понятны усилия художника.Во-вторых, в art&science физический труд, мастерство и масштаб производства почти всегда очевидны. Есть прекрасный пример: перформанс хорватского концептуалиста Младлена Стилиновича «Художник за работой», где он просто спал в музее, утверждая, что главная работа — это мышление. В art&science же сразу видно, что художник и его команда «задолбались». Видна сложность исполнения, владение инструментарием, будь то программирование, биохимия или робототехника. Это мастерство само по себе вызывает уважение.Поэтому проекты в этой области, особенно масштабные мультимедийные инсталляции, часто собирают широкую аудиторию. Зритель идет на «вау-эффект»: интересно наблюдать, как идея реализована в материале, как взаимодействуют элементы сложной системы. Более того, сам сетап, его дороговизна и трудоемкость становятся частью эстетического переживания. Видно, что на проект потрачены огромные ресурсы — временные, интеллектуальные, финансовые. Эта «финансовая история», как ни парадоксально, также выступает гарантом серьезности и как бы предохраняет работу от упреков в легковесности или провокационности ради самой провокации.— Вы преподаете в университетах. Меняется ли профессиональное поле с появлением системных образовательных программ, касающихся art&science?— Поле меняется и очень заметно. Происходит важнейшая вещь: формируется профессиональное сообщество. Большинство тех, с кем я сейчас работаю над проектами, — это либо мои бывшие студенты, либо участники лабораторий, которые я провожу.Появляется преемственность и особая среда. Мы все как-то срастаемся: и дружим, и профессионально поддерживаем друг друга. Когда я вижу в человеке потенциал, всегда стараюсь его рекомендовать или привлечь к работе.Образовательные программы становятся точкой сборки. Они дают не только знания, но и практические навыки и связи, позволяющие человеку сразу включиться в реальные процессы. Поле перестает быть разрозненным: появляется пул подготовленных специалистов, которые понимают логику междисциплинарных проектов и могут в них эффективно работать.— Вы упомянули о поддерживающем сообществе art&science. Существует ли внутри него конкуренция, или это поле строится на иных принципах?— Мне видится, что сообщество art&science, будучи небольшим, довольно монолитно и настроено поддерживающе. Это среда, где даже при мизерном бюджете можно обратиться к коллегам и попробовать выстроить коллаборацию. В этом смысле работать в этой области проще: когда я приглашаю медиахудожника в экспериментальный проект, стоимость его участия может отличаться, от коммерческого или государственного заказу. Потому что здесь на первом месте — совпадение исследовательских интересов и азарт решения конкретной задачи. Людей увлекает сама инженерная или научная проблема.Конкуренция отступает перед логикой сотрудничества. Я считаю, что искусство вообще не должно двигаться конкуренцией — это категория капитализма, а не творчества. Гораздо продуктивнее содружество, которое позволяет делать больше.Art&science по умолчанию подразумевает диалог: художнику нужно договориться с ученым, вместе найти общий язык и точку соприкосновения. Я вижу это на примере проектов, которые сегодня рождаются в научных институтах: молодые ученые начинают сотрудничать с художниками, и это становится естественным продолжением их исследований. В этом смысле уникальны скорее те, кто работает в одиночку, будучи мастером на все руки — как, например, Дмитрий Морозов, известный нам как ::vtol:: двигавшийся от саунд-инженерии к сложным объектам. Но это скорее исключение.— Изменилось art&science в России за последние годы?— Я помню времена, когда в России было три, ну, пусть пять человек, которые занимались art&science. А сейчас их все-таки больше. Практика выросла из очень камерной среды, того же киберфеминизма конца 90-х. Когда в 2022 году многие художники уехали, казалось, что будет катастрофа. Но очень быстро наросло поколение новых, интересных авторов. Потому что образовательная среда уже существует. Даже несмотря на то, что верхний пласт отвалился, база уже задана. И уровень постановки задач у молодых другой. У нас очень талантливая молодежь — я, как бабка из фильма «Курьер», это заявляю!Кажется, что мы пришли к тому, о чём говорили лет 10 назад: в какой-то момент медиа станут просто медиа. Мы ушли от того, что медиа — это месседж. Теперь медиа — это просто инструмент. Этим медиа может быть наука, искусственный интеллект, а может быть карандаш и кисточка. Это ничего не значит само по себе, кроме того, что ты так хочешь рассказать свою историю. И в этом смысле жить, наверное, спокойнее.Автор: Дарья Белозерова