В мире
Новости Москвы
Политика
Общество
Происшествия
Наука и техника
Шоу-бизнес
Армия
Игры

Open Democracy (Великобритания): либеральная интеллигенция и постпутинский консенсус

Это история о том, как и почему либеральная российская интеллигенция оказалась совсем нелиберальной. И о том, отчего ей так не нравятся ни MeToo, ни Black Lives Matter, ни . Наконец, это история о том, по каким вопросам в ближайшие годы могут идеологически сойтись антипутинец-либерал и его заклятый враг — нынешняя власть.

Open Democracy (Великобритания): либеральная интеллигенция и постпутинский консенсус
Фото: ИноСМИИноСМИ

Видео дня

«Обнуленная Россия: контуры будущего»

Референдум об изменении Конституции РФ, на первый взгляд, странный и даже избыточный в стране, занятой борьбой с эпидемией, стал вехой в политической и идеологической истории России. Режим Путина, который тщательно конструировали в течение 20 лет, достиг своего властного и идеологического предела. Нынешний момент — это, с одной стороны, вершина путинизма; с другой — точка невозврата и исчерпанности данной системы власти, идеологии, социального и даже экономического устройства.

Из этой точки начинается отсчет возможного будущего — пост-путинского и пост-неолиберального. Предлагаемая серия из трех статей пытается определить контуры — политические и идеологические — этого будущего. Это не футурология и не «экспертная оценка рисков», а попытка, проанализировав некоторые стороны нынешнего положения дел в стране, намекнуть на возможности, заложенные в новом историческом периоде, в «обнуленной России».

Одним из главных признаков советского столичного интеллигента было знание о том, что такое «Лумумбарий». Он мог данное слово не использовать, но значение его усвоил точно. «Лумумбарий» — это презрительное прозвище московского имени , где учились студенты из дружественных стран «третьего мира». Уютный, мягкий, как бы шуточный расизм в те годы не оспаривался никем: ни Советской властью, занятой гораздо более опасными, с ее точки зрения, проступками интеллигенции, ни самими интеллигентами. Само собой считалось, что если Советская власть помогает «прогрессивным движениям стран Азии, Африки и Латинской Америки», то «нормальный» (все понимающий, чующий лицемерие Советской власти за версту) человек должен относиться к этим движениям, их целям, их участникам со сдержанной иронией, а то и снисходительной издевкой. В любом случае, если Советская власть «за», то я (на своей кухне) — «против».

Система ценностей, функционировавшая в сознании позднесоветской интеллигенции, покоилась на трех столпах. Первый — это то, что по умолчанию «на Западе» лучше, чем «здесь». Второй — что до революции по умолчанию было лучше, чем после. Третий — что заданная советскому интеллигенту историческая ситуация социокультурного сиротства, оставленности и разрыва с великими традициями («западной» и «нашей дореволюционной») может быть исправлена, если «вернуться» в круг цивилизованных народов (в так называемую «нормальную жизнь») и в поле действия «великой русской культуры».

Естественно, я имею в виду позднесоветского интеллигента, который отождествлял себя с русским языком, культурой и соответствующим образом жизни. Национально-ориентированная интеллигенция других советских республик исповедовала отчасти иные взгляды — но и у нее определяющей была идея «возвращения» к «норме» (скажем, к ситуации «до 1939» года для балтийских стран), пусть даже эта «норма» часто была лишь идеологическим фантомом исторической эпохи «национальных возрождений». А помочь в данном развороте назад мог лишь «Запад», где все гораздо лучше, чем «здесь». Круг замыкался.

Я повторяю эти общеизвестные вещи не для того, чтобы критиковать социальную группу, немало сделавшую для подрыва основ антидемократического репрессивного советского режима. Подобные взгляды были естественны — их сформировала бинарная логика «холодной войны». Если «цивилизованный мир» против «нецивилизованного» СССР, то в первом все хорошо, а во втором все плохо. Если — исходя из той же логики «холодной войны» — советская пресса воспевает пацифистское движение в Европе, борьбу за расовое равноправие в или стачки британских рабочих, которые сражаются за выживание своей отрасли, работы, социального достоинства, то и пацифисты, и афроамериканцы, и (особенно) рабочие — сомнительны. Они играют на руку и помогают держать немалую часть мира в советском концлагере. Исключений из данного правила было немного.

Такие воззрения стали мейнстримом для «третьей волны» советской эмиграции, которая преимущественно носила интеллигентский характер. Энтузиазм по поводу свободного рынка, отсутствия цензуры и возможности спокойно зарабатывать собственный кусок хлеба (не делясь им ни с кем против собственной воли) в какой-то степени силен до сих пор; в 1980-е героями советских эмигрантов были и , сегодня в той же среде популярен . «Холодная война» кончилась тридцать лет назад, на месте СССР возникла почти дюжина государств, не имеющих никакого (за исключением лукашенковской ) отношения ни к коммунистической идеологии, ни к интернационализму, ни к самой идее социальной справедливости.

Казалось, бинарная логика должна устареть. Новые реалии девяностых, нулевых, десятых полностью пересобрали идеологический спектр мира. Тем не менее убежденность в априорном превосходстве цивилизованного (читай, «западного») мира столь же несокрушима, как и подозрительность в отношении тех, кто «западным миром» (иными словами капитализмом в нынешней его стадии) недоволен. Те, кто уехал еще от советского коммунизма, а затем и следующее поколение эмигрантов из уже бывшего СССР — почти все они на дух не выносят даже намеков на несправедливость победившего Запада. Мол, так, есть мелкие недостатки, да и стоит ли о них вообще говорить?

В постсоветской России интеллигенция, которая не уехала и которая считает себя продолжателем вольнолюбивых предшественников 1970-х-1980-х, странным образом эту логику разделяет. Не вся, но многие из ее рядов. Причины, судя по всему, иные, а результат — тот же. Чтобы понять, почему и как это произошло, следует вернуться в девяностые годы.

Как создавался постсоветский «Запад»

СССР рухнул, и в России наступил капитализм самой анархической современной разновидности — постсоветский. Конец советского коммунизма совпал с торжеством неолиберальной идеологии и практики в большинстве стран Запада, прежде всего, в США и Великобритании. Соответственно, под «свободным рынком» и «демократией» в постсоветской России с самого начала стали понимать отказ от общественного контроля над рынком и социальный неоконсерватизм с его базовыми чертами, вроде пропаганды «семейных ценностей» и религии и проч. Ставка была сделана на крайний индивидуализм, по сути, на социальную атомизацию — не зря же Тэтчер утверждала, что нет такой вещи, как общество. Данные тенденции, далеко не единственные в победившем в «холодной войне» капиталистическом лагере, превратились не только в базовую идеологическую установку нового правящего класса в России, но и в расхожее представление об устройстве «цивилизованного мира», в который Россия теперь «возвращается».

Исток массового антизападного сентимента в стране следует искать именно здесь — ведь вместо пусть неформальной, но цепкой горизонтальной социальной самоорганизации позднесоветского периода (назову только несколько базовых точек: блат, двор, гаражи, клубы по интересам) победивший «Запад» ничего не предлагал, кроме голого эгоизма и жестокой конкуренции по непонятно кем установленным правилам. На закате ельцинизма, когда правящие классы искали способы обезопасить это ставшее столь популярным настроение (и даже использовать его), массовый антизападный сентимент стали перековывать в официозный патриотизм — при том, что социально-экономическая политика, проводившаяся с 1992 года, ничего общего с социальной справедливостью не имела, особенно с советской. С помощью этого трюка и было возведено здание «путинской модернизации».

Несмотря на чувствительное падение (относительно советского периода) социального престижа и доходов интеллигенции, часть ее — причем как раз наследующая традиции диссидентства и мягкой антисоветской оппозиции — стала одним из бенефициариев «путинской модернизации». Негласный договор, существовавший (и отчасти существующий) между нею и властью, позволил этой части интеллигенции заниматься «своим делом» практически без вмешательства режима. Можно было критиковать власть в течение многих лет, лишь изредка подавая сигналы лояльности — вынужденные, косвенные, обществу малозаметные. В течение последних 12 лет это пространство, конечно, сужалось, пока сегодня не стало совсем маленьким — чему способствовали нелепые шаги именно власти, а не интеллигенции (например, дело ).

«Запад» по умолчанию прав во всем, «Путин» по умолчанию неправ также во всем

Процесс, конечно, объективный; старые режимы, подобные путинскому, не могут не приходить в упадок, пусть и медленно. Авторитарная власть костенеет, становится менее гибкой, теряет ощущение реальности и контакт с обществом. Российская либеральная интеллигенция очень болезненно реагирует на этот процесс. Ведь еще относительно недавно интеллигенцию, особенно научно-техническую и творческую, как и в позднесоветский период, вполне устраивало положение дел — но не сопровождающие жесты власти, не те слова, которые власть при этом произносит. Если что интеллигенции было не по душе, так это не «что», а «как» делает власть; не нравилась, как бы сказали в конце XIX века, «общественно-политическая атмосфера» в стране.

А в последние годы ситуация вдруг стала серьезно меняться к худшему. В этих условиях — совсем в ином виде, конечно — воскресла логика «холодной войны»: «Запад» по умолчанию прав во всем, «Путин» по умолчанию неправ также во всем. Но тут проблема: никакого «Запада» — в том виде, в котором эта часть российской интеллигенции его представляет — больше нет. Впрочем, и не было никогда.

Священные камни Европы

Получив возможность все читать, смотреть, везде побывать, российский либерал ментально остался дома; фильмы (особенно сериалы) и книги сформировали его представление о «Западе» гораздо больше, нежели непосредственный опыт и прямой интерес к жизни за границей. Конечно, образы других стран и регионов вообще складываются и функционируют подобным образом, но данный случай, как мне кажется, особый. Можно сколько угодно представлять страной гейш, самураев и чайных церемоний; все-таки поездки в эту страну доступны далеко не всем, не говоря уже о языковом барьере. Но вот постсоветская (вслед за советской) склонность видеть в Британии «Англию» — Англию викторианских поместий, файвоклоков, и «Битлз» — удивительна, учитывая, что туда — несмотря на проделки британских консульств в России — в общем-то можно добраться за три часа из Москвы и Питера, и, учитывая тот факт, что английский — новая латынь нашего мира. Аналогично, конечно, и с «Америкой», не говоря уже о случаях позаковыристее, к примеру, , сведенной в данном социальном типе мышления до миленького Парижа из фильма «Амели».

И вдруг в последние годы оказалось, что все не так. Что интеллигентский образ «Запада» находится в смертельной опасности. И опасность эта исходит не от злодейских антидемократических режимов, а изнутри — от местных леваков и анархистов, от феминисток, от людей с другим цветом кожи, от тех, кто исповедует «неправильные» религии. В «Подростке» Версилов-старший вывел сакраментальную формулу: «священные камни Европы»; после 1917-го формула вроде бы списана в утиль, но с начала этого тысячелетия, особенно в последние годы, воскресла и оказалось на знамени российского либерала. «Русскому Европа так же драгоценна, как Россия; каждый камень в ней мил и дорог. Европа так же точно была Отечеством нашим, как и Россия… О, русским дороги эти старые чужие камни, эти чудеса старого божьего мира, эти осколки святых чудес; и даже это нам дороже, чем им самим!». Написано 135 лет назад, между прочим.

Священный камень «Запада» пошел трещинами и стал постепенно разрушаться. Этому способствовали многие вещи: от 9/11 до #meetoo, Black Lives Matter и притока беженцев в Европу. Новая реальность настолько не нравится российскому либералу, что он на удивление быстро превращается в скрытого (а то и открытого) расиста, мужского шовиниста, реакционера, который впадает в ярость от того, что (на самом деле) просто не понимает происходящего вокруг. При этом он по-прежнему считает себя (1) либералом, (2) демократом, сражающимся с антидемократическим режимом Путина. Просто к этому добавилась функция (3) — оплакивать священные камни Европы, брошенные на произвол судьбы населением Запада.

В другом сочинении Достоевского рассуждает точно так же, как сегодня думает постсоветский интеллигент: «Я хочу в Европу съездить, Алеша, отсюда и поеду; и ведь я знаю, что поеду лишь на кладбище… вот что!.. Дорогие там лежат покойники, каждый камень под ними гласит о такой горячей минувшей жизни, о такой страстной вере в свой подвиг, в свою истину, в свою борьбу и в свою науку, что я, знаю заранее, паду на землю и буду целовать эти камни, и плакать над ними, — в то же время убежденный всем сердцем моим, что все это давно уже кладбище, и никак не более».

Иванов Карамазовых среди российских либералов множество. Юморист бросился защищать «священные камни» от хунвэйбинов cancel culture; в тексте, более напоминающем эстрадный монолог, он подводит читателя к тому, что нынешний упадок Запада есть следствие стремления к равноправию и справедливости — ведь то же самое произошло с социалистической идеей в СССР!

Кому, — намекает Шендерович — как не бывшему советскому человеку, узнать в cancel culture интонации школьных политинформаций и заседаний парткома?

Публицист повторяет буквально то же самое, но плюс к этому пытается подкрепить эмоции выдернутыми из контекста историческими фактами; получилось очередное упражнение в духе . Впрочем, важно здесь не содержание и логика ее аргументов, а интенция и жест. Тут любопытны два обстоятельства. Первое — это то, что обе публикации были российским либеральным ответом на известное письмо западных либеральных деятелей культуры и науки. В том, «западном» письме против cancel culture, естественно, не было ни слова по поводу полезности империй. В российских откликах именно это и было предъявлено публике. Второе обстоятельство: оба текста были опубликованы в самых либеральных изданиях России — на и в «Новой газете» (здесь с большим количеством реверансов в адрес тех, кого Латынина может смутить). Что же до людей попроще, то они оплакивают «священные камни» уже безо всяких историософских рассуждений. бранит участников массовых протестов против расизма за неуважение к частной собственности; а один мой дальний знакомый, человек прогрессивных взглядов, тонкий знаток русского авангарда и культуртрегер, откликнулся на новость о похищении немецкой арт-кураторки Хеллы Мевис в Багдаде следующим образом: «Вот что значит заигрывать с дикарями».

Контуры будущего консенсуса

Перед нами складывается интересный идеологический расклад, который имеет отношение не к мифическому «Западу» обиженной cancel culture , а непосредственно к ситуации в России. Ведь критика Запада, потерявшего свои традиции, растерянного, даже растерзанного леваками и пришельцами из далеких стран — это критика справа, причем из довольно крайнего права. Но ведь и официальная путинская пропаганда делает ровно то же самое — только осторожнее, к примеру, без расизма. «Запад следует защитить от самого себя», — считают российские либералы. «Западу следует защититься от самого себя — и поэтому он России не указ», — говорит пропагандист в телевизоре. В сущности, выйдя из разных точек, они — вроде бы непримиримые оппоненты — сошлись здесь. И данная ситуация заставляет задуматься о будущем, о том времени, когда этим двум позициям придется превращаться в одну, когда будет формироваться новый консенсус. И время это не за горами.

Если не ближайшее окружение Путина, то уж точно сам правящий класс размышляет о возможностях exit strategy из нынешнего режима. Вариантов немного. Можно завернуть гайки и сделать СССР 2.0. Можно гайки полностью раскрутить — переустроить Российскую Федерацию на демократических основаниях. Можно до полной изношенности тянуть «поздний путинизм». Все эти варианты опасны — и нежелательны для элиты и правящего класса. Первый навсегда законсервирует их внутри тоталитарной страны, перекроет внешние связи и возможности. Более того, СССР 2.0 будет похож даже не на 2.0, а на или . Второй вариант наверняка поставит под сомнение нахождение у политической и экономической власти; к тому же он чреват хаосом — и даже распадом страны. По крайней мере, так думает российский правящий класс. Третья версия сейчас начинает разыгрываться на наших глазах, но материи режима хватит ненадолго: свидетельством тому не только протесты в и других местах, но и экономическая стагнация, усугубленная коронавирусом, и усиление международной изоляции страны (об этом — в заключительном выпуске нашей серии).

Получается, правящему классу нужна перестройка, но при сохранении им командных высот — перестройка режима под контролем и при наличии консенсуса внутри элиты. Элита же, как мы видим, расколота на провластную и либерально-оппозиционную (преимущественно, интеллигентскую) — при том, что с экономической точки зрения и с позиций поддержания своего социального статуса обе стороны вполне довольны нынешним положением дел. Попросту говоря, эти оппоненты вполне согласны по многим вопросам, но им — «государственнику», прилюдно громящему «либерастов», и «либералу» с его презрением к «путинской обслуге» — нужно идеологическое пространство для встречи. И идеологический расклад, о котором я писал выше, контуры такого пространства создает.

Правый консерватизм в сочетании с крайней либеральной, даже либертарианской риторикой. Культ частной собственности в одном наборе с «культурными» неоколониализмом, расизмом и, особенно, социал-дарвинизмом. Святой Грааль «западного/русского культурного канона», который надо защитить от любых покушений. Судя по всему, новый послепутинский консенсус будут возводить на этом фундаменте — причем те самые люди, которые сейчас считаются (и сами считают друг друга) врагами. Либеральная российская интеллигенция перелицовывает придуманный в прошлом веке идеологический гардероб к наступлению грядущего сезона, когда она надеется вновь вернуться на общественный подиум.