Василий Устюжанин: Пушкин, Северянин, Маяковский - об ананасах. Но как по-разному!
...Вошел: и пробка в потолок, Вина кометы брызнул ток; Пред ним roast-beef окровавленный И трюфли, роскошь юных лет, Французской кухни лучший цвет, И Страсбурга пирог нетленный Меж сыром лимбургским живым И ананасом золотым. Золотой ананас в "Онегине" - символ праздника, беспечной жизни, которой живет юный повеса. В ней балеты ("театр уж полон ложи блещут, балкон и кресла - все кипит"), балы ("полна народу зала; Музы'ка уж греметь устала; Толпа мазуркой занята; Кругом и шум и теснота"), тайные свидания и "красотки молодые, которых позднею порой уносят дрожки удалые по петербургской мостовой". В ней и ростби'ф окровавле'нный, и бобровый воротник, и альбомные мадригалы, и кучера вокруг огней. Весь ассортимент премиум- удовольствий высшего света. Ананасы золотые легли в онегинскую строфу естественно и заслуженно. Как боливар на голову повесы. Спустя век салоный поэт Игорь Северянин придал ананасу новое звучание. И еще какое новое! Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском! Удивительно вкусно, искристо, остро! Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском! Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо! Стрекот аэропланов! Беги автомобилей! Ветропросвист экспрессов! Крылолёт буеров! Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили! Ананасы в шампанском — это пульс вечеров! В группе девушек нервных, в остром обществе дамском Я трагедию жизни претворю в грезофарс… Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском! Из Москвы — в Нагасаки! Из Нью-Йорка — на Марс. Опять ананас - метафора праздника. Он у эгофутуриста Северянина даже больший праздник, чем у классического вне направлений, мод и салонов Пушкина. Не просто золотой ананас. А в шампанском! И синергия роскошной жизни у Северянина- сильнее. В ней уже не дрожки и тайные свидания, а автомобили, экспрессы, аэропланы, крылолёты, нервные девушки, драки, поцелуи. Но... Но салонный поэт уже чувствует в ананасе подвох. Не предмет восторга, а предчувствие беды. И витийствует: "Я трагедию жизни превращу в грезофарс". И почему нет? За окнами в шестистах километрах от Петербурга (уже Петрограда) война, окопы, разруха. А у поэта на уме ананасы в шампанском. Ну конечно, "грезофарс". Через три года Владимир Маяковский северянинский грезофарс превращает в катастрофу. Ешь ананасы, рябчиков жуй! День твой последний приходит, буржуй! Ананас, как плод, обслуживающий паразитический класс, постигло заслуженное презрение. Вместе с безвинным рябчиком. Поэт-трибун вынес им революционный приговор. Настолько суровый и настолько беспощадный, что и ананас, и рябчик на десятилетия исчезли с магазинных прилавков. Сила лирического слова! А ведь в 1915-м именно Маяковский спровоцировал Северянина на поэтическую "Увертюру" - бросил нарочито в бокал шампанского ананас. Салонный поэт восхитился зрелищем и заискрил строчками. Яркими, что и говорить. Истинно северянинскими. Поэт никогда не знает, в какие бездны, на какие вершины, в какие пространства унесет его следующее мгновение. И Пушкин, и Северянин и Маяковский, понятно, не знали. Счастливые гении. А я по истечении лет знаю. Точнее узнал. И вынес им свой приговор. Не литературоведческий, а читательский. И не суровый, а мягкий. И не приговор, а некое заключение. И не вынес. А донёс. Короче, меня осенило и я взялся за перо. Читатель порой тоже не знает, когда и куда, в какие пределы, по какой наклонной унесется он мыслью в следующее мгновение. Из одного теста сделаны. Нам не жить друг без друга.