Для меня тюрьма – это несправедливость, оскорбления и рабский труд

- Михаил Максович, после приговора суда в курганском СИЗО вы пробыли три месяца. Расскажите, как там жилось, какие порядки и условия содержания? - Да, действительно, в курганском СИЗО я пробыл три месяца. Забрали меня туда прямо из зала суда после того, как судья зачитал приговор. Адвокаты мои настроили меня к тому, что приговор будет оправдательным или, в крайнем случае, условным и мы его «отобъем» уже в апелляции. Сами они поэтому на приговор даже не пришли. Но случилось все не так… Приговор зачитывали часов 5, судья зачитывал его скороговоркой и я уже после первого часа перестал вслушиваться в его монотонный голос. К концу пятого часа я уже интуитивно почувствовал, что приговор будет обвинительным. То, что он будет с реальным сроком, я осознал только, когда в зале суда появились полицейские и когда мне предложили отдать кому-то личные вещи и вложить руки в протянутые наручники. Потом все было как в тумане. Я чувствовал яркие вспышки фотографов, кто-то задавал мне вопросы, на которые я или не отвечал вовсе или отвечал невпопад. Пришел я в себя в подвале суда , где мне предложили раздеться до нижнего белья, обыскали и дали подписать какие-то бумаги. Потом предложили достать из ботинок супинаторы - это такая металлическая полоска, которая вставлена в подошву ботинка для его прочности. Видимо супинатор можно заточить и использовать в качестве ножа. Я спросил у офицера полиции, можно ли мне как-то позвонить и сказать о том, что случилось, жене. Как я сейчас понимаю, он был не обязан отвечать на мой вопрос, но все же сказал, что сейчас этого сделать нельзя, но в СИЗО, куда меня сейчас отвезут, будет "дорога" - чуть позже я объясню, что это такое, и я смогу позвонить. Я тогда еще ничего не понимал и пропустил это мимо ушей. Потом меня посадили с другими осужденными в автозак и отвезли в СИЗО. Был уже вечер и вновь поступающих в СИЗО всех определили в одну большую транзитную камеру, сказали, что распределение по постоянным "хатам" будет завтра (хата на блатном жаргоне и есть камера). Первая ночь прошла в каком-то забытье и оцепенении. Я не мог ни есть, ни пить и сразу повалился на "шконку" (кровать). Мне, видя мое состояние, уступили нижнюю. Сосед с рядом стоящей шконки что-то спросил на фене. Я ничего не понял и так ему и ответил. Больше вопросов мне не задавали. На следующий день нас распределяли по хатам. Меня спросили, нет ли у меня каких-нибудь проблем со здоровьем. Я ответил, что не переношу табачного дыма и хотел бы попасть в камеру с некурящими. Офицер ФСИН, ведавший распределением, ответил, что таких камер нет, но, тем не менее, пообещал определить меня в камеру с нормальными людьми. Что такое ненормальные люди, я понял достаточно быстро, когда проходя по коридору слышал нечеловеческие крики из других камер: в тюрьму попадает достаточно большое число психически больных людей и жить с ними в одном помещении недели, месяцы или даже годы для обычного человека конечно сложно. Меня подвели к камере номер десять, еще раз обыскали и открыли тяжелую дверь камеры. В Курганском СИЗО примерно 100 камер, большинство камер (кроме транзитных) рассчитаны на размещение четырех арестантов. Камера представляет собой комнату площадью около 16 кв. метров, закрывающуюся на замок и запоры с внешней стороны. В двери есть небольшой открывающийся наружу лючок , кормушка на зековском жаргоне, и глазок, через который дежурный в коридоре охранник периодически наблюдает за порядком в камере. Кормушка служит для передачи мисок с тюремной пищей и кружек с питьем, с ее помощью арестантам также передаются передачи с воли, документы из суда и письма, а арестанты могут передать какие-нибудь заявления и ходатайства администрации. Напротив двери на стене зарешеченное окно, а под ним - мощная батарея из нескольких секций труб большого диаметра по которым, видимо, шел практически кипяток. На этих трубах арестанты сушат белье, договариваясь, кто какой участок трубы использует. Обычно проблем с размещением белья на просушку в нашей камере не возникало. Окно в десятой камере выходит на внутренний двор изолятора и соседнюю мужскую колонию общего режима. Первое время мне было интересно наблюдать за тем, как там идет жизнь и что происходит во дворе колонии. Потом, когда привыкаешь к тюремному распорядку и находишь себе занятия, на созерцание видов из тюремного окна просто не остается времени. Боковые стены камеры используются для крепления двухъярусных самодельных кроватей. Эти кровати представляют собой конструкцию из арматуры и стальных полос и привариваются к стержням, закрепляемым в стене. Также к стене и полу прикрепляется сварной остов стола, скамейки и полки, висящей над столом. У входной двери камеры расположен маленький закрытый туалет, мойка с холодной водой висит рядом, на стене, противоположной столу. Освещение в камере, помимо окна, должно обеспечиваться за счет двух мощных ламп. Но практически во всех камерах работает только одна лампа, чего явно недостаточно для нормального чтения. Ради справедливости надо сказать, что когда я начал жаловаться на то, что в результате нарушения норм освещения мое зрение резко упало, в нашей камере заменили неисправную лампу. Отдельно хочу сказать про туалет. То, что он закрыт, это, конечно, очень большое благо. В камерах временного содержания под зданием областного УМВД (я провел там трое суток, когда курганские правоохранители пытались и на следствии упечь меня за решетку, но суд им отказал) туалеты открытые и, видимо для того, чтобы доставить людям дополнительные унижения, еще и подняты, как на постаменте. Это грубо нарушает европейские нормы содержания заключенных и Европейский Суд по Правам Человека в этих случаях всегда выносит решение о материальной компенсации Россией срока содержания в таких условиях. Жаль, что в Кургане об этом, почему-то, не знают. Что еще можно сказать про камеры курганского СИЗО. Практически все они соединены друг с другом маленькими отверстиями в боковых стенах, обычно под нижними шконками. Диаметр отверстий выбран таким, чтобы через него можно было пропихнуть сигарету, большую ценность в глазах арестантов. Используются эти отверстия, называемые обычно кабурами, также для передачи малявок (записочек) и просто для общения после отбоя, когда коридорные охранники-мусора не так часто заглядывают в глазок. Интересно, что кабуры, т.е. сквозные отверстия в бетонных стенах, проделываются самими арестантами любыми доступными инструментами. Обычно это гвозди или куски стальной проволоки, которые арестантам перепадают от хозкоманды СИЗО - зеков, которые отбывают наказание не в колонии, а в самом СИЗО. Если же ничего такого нет, то, оказывается, отверстие в бетоне можно проделать и заточенной о металлические полосы кровати ручкой обычной ложки. Просто процесс при этом несколько удлиняется. Но основным средством коммуникаций между заключенными в курганском СИЗО, впрочем, как и в других СИЗО, где мне удалось побывать, является "дорога" – шедевр изобретательности тюремного мира. Дорога, это организуемая каждую ночь система натянутых между окнами соседних камер плетеных веревок ("коней" по-тюремному) с привязанными к ним мышками, специально сшитыми тубусами или, в простейшем случае , старыми носками. В такую мышку можно положить продукты, небольшие вещи, малявки и даже мобильные телефоны и передать все это в любую камеру СИЗО. Святая обязанность арестанта, стоящего на "дороге", получив от соседей такую передачу, переложить ее в другую мышку и переправить в следующую вдоль стены камеру, пока посылка не дойдет до адресата. Любопытно, что администрация СИЗО, безусловно, знает о существовании дороги, но никаких мер по борьбе с ней не предпринимает. Так несколько раз при "шмонах" (это слово уже не требует в России перевода) у нас в камере находили коней, представляющих из себя серьезный запрет ( т.е. то, что нельзя иметь арестантам: вдруг передушат друг друга), но никогда их не изымали. Думаю, что это связано с какими-то договоренностями между администрацией СИЗО и Смотрящими за тюрьмой со стороны блатного мира. То, что определенные договоренности существуют, мне представляется понятным и бесспорным, так как обе стороны заинтересованы в такого рода сотрудничестве. Но об этом расскажу чуть позже. Еще во всех камерах курганского СИЗО есть радиоточки, по которым в 6 часов утра, когда у арестантов подъем, передают гимн России в очень плохой записи, а потом, после завтрака, монотонно читают ПВР – правила внутреннего распорядка. Ни холодильников, ни телевизоров, ни электрочайников в обычных камерах нет. Раз в 10-15 дней в нашу камеру на сутки попадал маленький телевизор. Этот телевизор коридорные охранники передавали из хаты в хату и для жильцов-арестантов возможность его смотреть, конечно, была праздником. Распорядок жизни в СИЗО достаточно однообразен и к нему быстро привыкаешь. Подъем строго в 6 утра, заправляешь постель, умываешься, потом утренняя проверка, когда камера открывается и ее обитатели выводятся в коридор, в камеру заходит заступающая на дежурство смена, быстро осматривает ее, все ли в порядке, простукивает шконки и решетку на окнах большим деревянным молотком. Оказывается, по звуку натренированное ухо может различить, подпилены ли прутья металлической конструкции. Я долгое время не понимал, как вообще арестанты могут чего-то металлическое перепилить, у них же никаких инструментов нет. Потом соседи мне объяснили, как это делается. Берется обычная нитка, выдернутая из одежды или постельного белья (катушка с нитками для зека – это запрет) и опускается в пересыщенный раствор обычной столовой соли, а затем просушивается на батарее. После этого на нитке образуются маленькие кристаллики соли с острыми гранями и такой ниткой, оказывается, можно перепилить сантиметровые стальные прутья. Обычно перепиливается одно или два звена в оконной решетке ("решке" по-зековски). Это делается для того, чтобы удобнее было закидывать в окно специальную веревочку с грузом, называемую контролькой или удочкой. Удочки соседних камер цепляются друг за друга и потом получившаяся связка втягивается в ту камеру, где хранится конь. Привязав затем коня к удочке соседней камеры, его протягивают между окнами камер снаружи и временное сообщение между камерами начинает работать. После осмотра камеры новая смена мусоров-охранников наспех обыскивает арестантов и все, на этом утренний ритуал заканчивается. Затем в тюрьме наступает время завтрака. Завтрак по коридору (у курганских зеков он называется "продол", у питерских – "галера") развозит на тележке баландер, специальный зек, отбывающий наказание в хозкоманде СИЗО. Сопровождает его охранник из дежурной смены, который следит, чтобы зек не передал в камеры чего лишнего. После завтрака наступает свободное время, которое каждый из обитателей камеры проводит, как ему заблагорассудится. Я обычно тратил часа два до прогулки на то, чтобы читать. В это же время проводилась и уборка камеры. Меня, видимо из уважения к моему возрасту, сокамерники освободили от мытья полов и ночного стояния на ДОРОГЕ. В мои обязанности входило заниматься с ребятами (они годились мне в сыновья) основами английского, чтением в слух Библии, которую переслала мне в передаче супруга, рассказывать им о тех странах, где я побывал в командировках за время работы в питерском политехе, и обучать их шахматной игре. О шахматах в тюрьме хочу остановиться особо. Во всех СИЗО, где мне довелось побывать на этапах по дороге в питерскую колонию, шахматы были. И только в курганском СИЗО их почему-то не было. Были только нарды. В нарды умеют играть практически все заключенные. Мне же они не нравились потому, что результат игры зависит в нардах не только от умения игроков, но и от их удачи. Перемещение фишек в них определяется комбинацией выпадающих очков на гранях двух кубиков, называемых по-тюремному "зариками". Уже потом, работая в зековской библиотеке на зоне, я где-то прочитал, что «Эль Зар» по-арабски - это игральные кости. Сокамерники договорились с арестантами из соседней камеры и те переправили с помощью "дороги" нам на время свои шахматы, сделанные из хлеба. Белые фигуры были сделаны из обычного серого тюремного хлеба, который предварительно мяли руками, доводя его пластичность до состояния пластилина. Черные фигуры были сделаны из того же хлеба в который для придания черноты добавляли сигаретный пепел. Потом фигуры высушивались на батарее и получались вполне приличные шахматы, которыми мы и играли все три месяца. Часов в десять-одиннадцать охранник предлагал нам «одеться по сезону» для прогулки. Прогулка в тюрьме – это необходимая часть зековской жизни и я никогда не понимал тех арестантов, которые от нее добровольно отказывались. Нас выводили на верхний этаж здания СИЗО, где располагались специальные прогулочные дворики. Такой дворик представляет собой огороженную со всех сторон бетонным забором площадку с бетонным полом. По верху ограждения шла двойная сетка, заменявшая потолок. Эта сетка, по-видимому, нужна была для того, чтобы из одного дворика нельзя было перебрасывать предметы в соседние дворики, расположенные по другую сторону от забора. Тем не менее обмен необходимыми арестантам мелочами активно велся и через эту сетку, если не вмешивалась охрана, конечно. Во дворике была маленькая вмонтированная в пол скамеечка и на боковой стене – перекладина. Ребята помоложе и поспортивнее активно использовали ее, чтобы размяться после тесной хаты. Я же обычно просто прогуливался из угла в угол дворика. Прогулка, согласно ПВР, должна была длиться час, но поскольку дело было зимой, нас забирали обратно в камеру раньше, минут через тридцать-сорок. После прогулки наступало время обеда. Мы рассаживались вокруг тюремного стола, доставали, в качестве добавок к скудному тюремному пайку, домашние припасы, передаваемые родными в передачах, и начиналась трапеза. В нашей десятой камере курганского СИЗО все продукты были общими, но в других централах (это другое название областных СИЗО), где я побывал, были и другие порядки. Своеобразным ритуалом было послеобеденное кормление тюремных голубей крошками хлеба, оставшимися после обеда. Птицы терпеливо дожидались этого часа, наблюдая за нами с улицы. Затем, после того, как крошки рассыпались по подоконнику, они с шумом влетали через открытую форточку в камеру и начинали жадно клевать хлеб на подоконнике. Несколько раз ребята ради смеха даже ловили их руками, но потом, конечно, отпускали. После обеда наступало время послеобеденного отдыха. Надо сказать, что, вообще говоря, не во всех тюрьмах можно лежать днем на шконках. Но в курганском СИЗО это было разрешено, чем мы и пользовались. Запрещалось только почему-то накрываться одеялом, хотя теплыми вещами, теми же куртками, накрываться не запрещалось. Я старался днем не спать, чтобы вечером не было проблем с бессонницей, и читал ребятам вслух Библию, под которую они и засыпали. Здесь я с удивлением обнаружил, что если при чтении вслух обычной книги, скажем сказки детям, устаешь уже с третьей-четвертой страницы, то читать Библию вслух можно часами. Энергетика и ритмика текстов Священного Писания такая, что под них чтецу уснуть невозможно. Вечер в нашей камере был посвящен спортивным занятиям (я участвовал в них только в качестве наблюдателя). Обычно это был комплекс физкультурных упражнений с отягощениями, в качестве которых выступали наполненные водой пластиковые бутылки из-под пепси-колы и других напитков. После тренировки ребята принимали душ. Делалось это так. В туалет на небольшое пространство между дверью и унитазом ставился тюремный тазик, бывший принадлежностью каждой камеры. На бачок унитаза ставилось ведро с подогретой кипятильником водой и мыльница с мылом. Водой из этого ведра принимающий душ поливался с помощью обычной положняковой, т.е. выдаваемой каждому арестанту, положенной ему кружки. Я тоже несколько раз принимал такой душ и с удивлением обнаружил, что для того, чтобы полностью помыться, оказывается, достаточно только двух кружек воды. Надо сказать, что арестантам положен раз в неделю обычный душ, но в курганском СИЗО с ним все время были какие-то проблемы, вода регулировалась очень плохо: то шла холодная, то обжигающе горячая. Да и прапорщик, выводивший арестантов на помывку, начинал выгонять всех в раздевалку уже через минут 7-10 вместо положенных 15. В питерском СИЗО на камеру отводилось для помывки полчаса, а за пачку сигарет можно было договориться и на дополнительную помывку. В курганском СИЗО такого не практиковалось. Вечером, часов в семь, развозили ужин, а после него и начиналась настоящая тюремная жизнь. Бдительность охраны после ужина резко снижалась и она нас уже практически не беспокоила. Наступало время для разговоров с соседями через кабуры и подготовки "дороги". "Дорога" начинала работать с отбоем. Каждую передачу необходимо было фиксировать в специальной тетради с тем, чтобы обнаружить, кто взял чужую, если что-то пропадало. Это случалось редко, но на моей памяти такие случаи были. Где-то ближе к полуночи до нашей камеры доходили мобильники и можно было поговорить с родными. Где хранились мобильники я, конечно, не знал. Могу предположить, что в котловой хате. На СИЗО было три таких. Если кому-либо из зеков передавали продукты, он должен был что-то (говорили, что примерно одну десятую, но никто, конечно, этого не проверял) переправить по ДОРОГЕ в котловую хату. Зато, если у кого-то в камере заканчивался чай, сахар, хлеб, сигареты или маленькие конфетки «подушечки» (по-зековски – барабульки), обращались в котловую и оттуда обычно чем-то помогали. Но наибольшей ценностью, передаваемой по ДОРОГЕ, были, конечно, мобильные телефоны. На наш продол, говорят, их было два. Интересно, что в питерском СИЗО мобильник, даже с интернетом, не является чем –то уникальным. На нашу восьмиместную камеру на Лебедевке было три телефона, которые хранились (т.е. прятались от охраны) здесь же в камере. Говорили, что мобильники в СИЗО по двойной-тройной цене продают те же охранники и это одна из существенных статей их дополнительного дохода. Я, как уже говорилось, от "дороги" был сокамерниками освобожден, поэтому часов в 11-12 засыпал. Михаил Ерихов на суде Отдельно хочу рассказать о порядках в курганском СИЗО. Новичку, определенному в камеру, в первую же ночь приходит по ДОРОГЕ для ознакомления Тюремный Уклад (свод правил, который с точки зрения преступного мира обязателен для исполнения каждым арестантом) и некоторая "малява" в виде несложной анкеты, куда каждый должен вписать статью, по которой осужден или только ожидает суда, и погоняло, то есть кличку. Все, кто попадает в тюрьму впервые, должны придумать себе погоняло. У меня, естественно, никакого погоняла не было и его следовало придумать. Ребята сокамерники, желая мне помочь, стали расспрашивать о различных сторонах моей жизни, прошедшей на воле, в том числе о том, где я работал раньше. «Ректором Курганского университета» -ответил я, «а до этого – профессором». «Что такое ректор- зеки не поймут»- решили сокамерники, «а профессор – пойдет». Так и появилось у меня погоняло на все два года зековской жизни. Здесь надо сказать, что у питерских зеков вся блатная атрибутика менее развита, чем у зеков курганских. Поэтому на зоне, скажем, ко мне ровесники или молодежь, не поддерживающая тюремных традиций, обращались по имени-отчеству. Поддерживающие традиции же обращались «профессор» или просто «старый». Так на зоне в Питере обращались ко всем, кто был старше 50 лет. В Кургане же возрастная классификация зеков несколько отличается. Вот она: Малолетка – от 14 до 18 лет, Пацан - от 18 до 30 лет, Мужик - от 30 до 40 лет, Старик - от 40 до 50 лет, «Дед-мопед» - от 50 до…. Я, таким образом, попадал в категорию к «Дедам-мопедам». Понять, откуда пошло это определение, мне за время пребывания в курганском СИЗО так и не удалось. Про привилегированных заключенных. Да, такие, безусловно, есть. Надо сказать, что все тюрьмы в России делятся зеками (и не только) на «красные» и «черные». Это относится равно как к централам, т.е СИЗО, так и к зонам, исправительным колониям. «Красные»- это такие тюрьмы, где администрация устанавливает и контролирует свои правила и распорядок жизни зеков, прописанные в Законах и ПВР. «Черные» тюрьмы – это те, где администрации вынуждены считаться с порядками и законами криминального (т.е. блатного) мира, иначе может произойти бунт или массовый суицид, за что «начальство по головке не погладит». Причем абсолютно одноцветных тюрем не бывает. Так в курганском СИЗО, несомненно относимом к «черным» тюрьмам, зеки в обычных камерах вынуждены жить как по тюремному распорядку, прописанному администрацией, так и по несложным правилам блатного мира, с которыми каждый арестант знакомится через Тюремный Уклад, о котором я уже говорил. Если будешь нарушать ПВР, то попадешь в карцер, где условия более жесткие, чем в обычной камере. Я тоже провел неделю в карцере кировского СИЗО, когда меня этапировали в колонию, но об этом чуть позже. Что происходит, если нарушаешь тюремный уклад - я не знаю, не доводилось. Но говорят тех, которые живут в тюрьме «не правильно» или «по бесу» (т.е. по беспределу), могут переселить в особые камеры, где «специально обученные люди» их быстро вразумляют. Управление «черным ходом» в тюрьме осуществляется с воли смотрящим. Он назначает положенца, который сидит в СИЗО и находится в привилегированных условиях по сравнению с другими арестантами. Его камера в СИЗО, называемая «Кремль», как правило, двухместная и оборудована всем необходимым для жизни. Думаю, что проблем со связью и с интернетом у смотрящего не бывает. Из «Кремля» осуществляется управление тремя котловыми хатами. Эти камеры ответственны за сбор дани с обычных хат, регистрацию вновь прибывших, доставку по камерам мобильников и «подгон» (т.е. продуктовую и вещевую матпомощь) неимущим и транзитникам с этапов. Я тоже был транзитником и понимаю, насколько это бывает необходимо. Теперь расскажу немного про «красные» тюрьмы. Типичной такой тюрьмой является Металка, ИК-5 УФСИН России по Санкт-Петербургу и Ленобласти в поселке Металлострой. Там зеки, поддерживающие «черный ход» сидят во внутренней тюрьме, подразделяемой на ШИЗО (штрафной изолятор), или БУР (барак усиленного режима) или ПКТ (помещения камерного типа). Как « мусора» определяют, кто блатной, кто нет? Да очень просто. При поступлении в колонию у тебя забирают практически все вещи и выдают зековскую черную робу ( зековские штаны и клифт). В этот момент тебе предлагается взять салфетку (чистую), пройти в туалет и под присмотром прапорщика провести ей по стульчаку унитаза (тоже чистому). Если ты откажешься, значит ты «черноход» и твое место на зоне во внутренней тюрьме. Нона моей памяти отказов от тех, кто первый раз попал на зону, было очень мало. Но, надо сказать, и на красных зонах блатным традициям не дают угаснуть. Так известная всем по фильмам каста зеков – «обиженных», «абидосов» или «петухов» активно выделяется администрацией. Для «петухов» в зековской столовой есть отдельный стол с отдельной (выделяющейся цветом) посудой, в отрядах они спят в одном углу на отдельных кроватях, в зонской бане, фактически –душе, моются в определенных кабинках. Во всем остальном «петухи» фактически не ущемлены, более того, по сравнению с обычными зеками, занятыми на хозработах, загрузка «петухов» работой по мытью туалетов значительно ниже (а платят им за работу – сигаретами - значительно больше). В общем, живут они на Металке совсем не плохо. Как же происходит управление зековской массой на красных тюрьмах? ФСИН России, перенимая технологии своего предшественника, ГУЛАГа, в этом достаточно преуспела. Оперативники ФСИН сразу при поступлении зеков в тюрьму или колонию выделяют среди них ребят покрепче и со сроками побольше. Предпочтение отдается кавказцам или выходцам из среднеазиатских республик. Из них создается своеобразное зековское командование и своя , зековская, полиция. Что это означает? На каждом отряде на зоне ( в каждом бараке) должен быть старшина из зеков и его помощники, называемые все вместе «активом» или «красными». Они призваны следить за порядком, организовывать на бараке хозработы, следить, чтобы большая часть зеков работала на промзоне, «промке», огранизовывать построения на проверку и работу дневных и ночных дневальных и еще кое-какие функции. НА практике же «красные» больше всего озабочены обеспечением собственного быта и постоянными физическими упражнениями, придающими их телам угрожающую форму. Проблем с телефонами, интернетом прочими запретами, «зеленкой» (так называются нелегальные передачи с воли) у «актива» не бывает. «Красных» на бараке обслуживает несколько шнырей (по-простому, слуг), которые им готовят, стирают, застилают постель и т.д. Если шныри работают плохо, то их, случается, бьют. Кроме старосты с несколькими заместителями к «красным» относится и зековская полиция или группа поддержки. Задача этих ребят поддерживать силой власть «красных» на бараке, усмиряя недовольных кулаками, а также выполнять спецпоручения администрации. Говорят, что лет десять-пятнадцать назад на Металке процветало рукоприкладство, но после нескольких уголовных дел , заведенных на наиболее ретивых «мусоров», администрация стала работать хитрее. Сейчас для выполнения спецпоручений, т.е. проведения силовых акций используются как раз «красные» силовые группы поддержки. «Нужного» человека, как правило, «газующего», т.е. выступающего против порядков колонии, сначала предупреждают, а потом избивают, стараясь на его теле следов от побоев не оставлять. Администрация крышует все это, выдавая остающиеся все-таки следы от побоев за производственный и бытовой травматизм. Среди обычных, «черных» зеков на Металке ходила грустная байка о том, что по фсиновскому отчету один из заключенных умудрился повеситься на зоне с завязанными сзади руками…. Думаю, что доля истины в этой невеселой истории все же была.Возможно, что многим «красным» на зоне живется даже лучше, чем на воле. Но это все в том случае, если «активиста» по какой-то причине не переведут на «черную» зону. Там, говорят, разговор с ним будет короткий – в лучшем случае его сильно изобьют, но утверждать это не берусь, поскольку могу судить об этом только по рассказам более опытных сидельцев. - Как быстро вы смогли взять себя в руки после обвинительного приговора суда? - В принципе, переживания безвинно осужденного человека очень красочно описал в «Архипелаге ГУЛАГ» еще Солженицин. Первые сутки все произошедшее кажется просто кошмарным сном, кажется еще чуть-чуть и ты проснешься, все должно закончится. Потом ты понимаешь, что все это действительно произошло, но еще не понимаешь, что это необратимо и с этой реалией жизни необходимо смириться, принимая это как данность. Ты начинаешь лихорадочно думать о том, что на апелляции приговор, безусловно, развалится и через каких-нибудь месяц-полтора ты обязательно будешь на свободе. Мозг отказывается воспринимать неумолимую статистику отмены обвинительных приговоров у нас в стране (по-моему, это не более полпроцента), твое существо еще не готово быть погруженным в мир Зазеркалья. Крах надежд происходит с апелляционным постановлением, когда обвинительный приговор вступает в силу. Это тяжелый период. С этого момента понимаешь, что зеком тебе стать суждено и начинаешь вольно-невольно готовиться к этому: узнаешь у сокамерников о порядках на зоне, начинаешь думать о том, чему посвятить грядущее время вынужденной неволи, чтобы оно не оказалось просто вычеркнутым из жизни, читать книги о тюрьмах и каторге –Солженицина, Шаламова, Довлатова, Достоевского, Чехова…. в общем тех авторов, посвятивших свои произведения миру Зазеркалья, которых удается найти в тюремной библиотеке, у соседей или получить в передачке с воли. В этот период практически всех осужденных, и верующих , и неверующих посещает одна мысль: «Почему Бог допустил такую несправедливость со мной? За что он так наказал меня, мою семью, моих близких?» Очень многие, кто хотя бы раз прочел Библию, вспоминают Книгу Иова и она вдохновляет и дает силы жить дальше. Безбожникам этот период пройти значительно сложней и отчаяние, неизбежно захлестывающее людей, приводит и к сумасшествию и к суицидам именно в этот период. Люди волевые, с высокой степенью организации нервной системы и умственной деятельности, как правило, начинают анализировать свой жизненный путь и очень часто находят в своей прошлой, вольной жизни те поступки, нарушающие Божественные Заповеди, на которые раньше просто не обращали внимания. С этой точки зрения, заключение – это очень продуктивный период. У многих безвинно осужденных (или считающих себя таковыми; их, по моим наблюдениям, 5-10% от общего числа зеков) процесс «вживания» в роль зека приводит к зашкаливающему росту агрессивности, направляемой на людей, благодаря которым они оказались за решеткой. Один из наиболее близких мне по духу заключенных, в прошлом высокопоставленный военный, как –то сказал, что часто видит перед глазами картину, как он, выйдя из колонии, надевает парадный мундир со всеми орденами и медалями (которые суд у него не отнял!), берет именной автомат Калашникова (тоже не изъятый судом !!), приезжает к себе в Академию и…. Мне страшно было смотреть в его глаза в этот момент… Все, о чем я сейчас говорил, относится к людям, не признавшим вины ни на следствии, ни на суде, ни потом, в процессе отбывания наказания. Абсолютное же большинство зеков, более 90%, такими не являются, они понимают, за что попадают на зону и особых переживаний у них процесс «перестройки» не вызывает. Спустя месяц-два после вступления приговора в силу человек привыкает к новой роли, «становится нормальным зеком». К этому моменту он, как правило, понимает, чему посвятит свое свободное время на зоне (а у зеков его ой как много!). Я собирался читать, изучать английский, написать книгу о своих курганских злоключениях, написать еще одну книгу про модели микроэкономических систем и еще много чего. К сожалению, не все удавалось. Так почти законченная рукопись книги бесследно пропала после одного из регулярных шмонов на бараке. Еще у Солженицина на этот счет был совет стараться больше запоминать, потому что никаких прав, никакого личного имущества и тогда, и сейчас, зек, фактически, не имеет и то, что создавалось им, человеком творческим, месяцы и годы может пропасть в одну минуту просто по дурости (даже без всякого злого умысла) какого –нибудь полуграмотного прапора. - Как после всего, что произошло, вы относитесь к служителям закона - судьям, прокурорам, следователям? - Вопрос коварный, поскольку непредвзято на него отвечать бывшему зеку трудно, слишком живо все еще в памяти. Конечно, хочется (как любому мало-мальски грамотному человеку) сказать, что судьи, судебная власть и все, что связано с исполнением закона неизбежно должно присутствовать в человеческом обществе. Да все это так…, но все же … очень много вопросов возникает, когда сам сталкиваешься с этой машиной, неумолимо перемалывающей человеческие судьбы, человеческие души и жизни. Если начать с базовых вопросов, законы, по сути, правила человеческого общежития, неизбежно должны быть в любом обществе. Система обеспечения выполнения этих правил может быть основана на том, что их нарушители подвергаются некоторым репрессиям, которые должны быть сдерживающим фактором для рецидивов подобных нарушений со стороны как уже состоявшихся нарушителей , так и потенциальных новых (принцип «чтоб неповадно было»). Так исторически сложилось в человеческом обществе. Оставим пока за скобками существование иных подходов и порассуждаем в рамках такой классической модели системы обеспечения выполнения законов. Мы, общество гуманное (а другим оно и быть не может, как показала история), поэтому люди оступившиеся должны иметь возможность исправиться, перевоспитаться и вернуться в обычную жизнь, выйти из Зазеркалья. Я думаю, уже все понимают, что у нас в стране это попросту не возможно. Человек, попавший в тюрьму, уже никогда не сможет работать на госслужбе, в правоохранительных органах, образовании и во многих других сферах профессиональной деятельности. Проще даже сказать, куда, в принципе, этого человека могут взять на работу, нежели куда его на работу не возьмут никогда. Это тяжелая, низкооплачиваемая работа по рабочим специальностям и зачастую там, куда не имеющие клейма судимости работать просто не пойдут. Мне, профессору со стажем педагогической работы 35 лет, на работу в систему высшего или даже среднего образования уже не попасть никогда (в России, конечно). Мало того, возможности выбора работы и получения соответствующего образования будут лишены и дети бывших осужденных (таковы, увы, реалии нашей жизни). У людей образованных и что-то представляющих из себя, как специалисты, выход - либо идти в частный бизнес, что просто не для всех и не всегда возможно, либо покинуть Россию в поисках лучшей доли, что чаще всего и происходит. У основного зековского контингента запрограммирована еще менее завидная судьба. Не умеющие (да и не желающие) учиться и работать они, зеки, как правило, возвращаются к своим преступным занятиям. Так, по статистике, в первый год после освобождения 60% выпущенных на УДО (условно-досрочное освобождение) зеков возвращается обратно в Зазеркалье. (В скобках замечу, что меня на УДО система не выпустила. Позабавила формулировка в судебном решении: «У суда нет уверенности, что осужденный (то есть я) устойчиво встал на путь исправления…» Вот так вот! Видимо те 60 процентов, о которых шла речь (убийцы, наркоманы, насильники и прочие, как писал Солженицын, «социально близкие»), такую уверенность у суда вызывают, а вот профессор далеко за пятьдесят, увы, не вызывает…Дело тут, конечно, в другом. Просто у нас в стране непризнание вины на суде или потом, во время отбытия наказания, равнозначно понятию «не исправиться», хотя в материалах Пленума Верховного Суда говорится прямо противоположное… Не зря именно в России придумали поговорку: «Закон, что дышло…») А ведь за каждым осужденным стоит его семья, дети и внуки. Это страшно, но абсолютное большинство сидельцев на зоне выходят из семей, где уже кто-то (а иногда и не один) отсидел! И таких людей у нас в стране почти миллион! Мне иногда хочется спросить наших небожителей: «Как вы думаете, если (не дай БОГ конечно) ЧТО случится, пойдут эти потомственные зеки защищать вас, ваши дома, машины, ваши дачи, ваш бизнес и ваше благополучие?» А таких людей у нас почти миллион! Но вернемся к нашей основной теме. Следующий вопрос, который необходимо осветить в нашей классической модели системы обеспечения выполнения законов, это вопрос о соотношении ПРЕСТУПЛЕНИЯ и НАКАЗАНИЯ. Разобраться с ним не так просто, как кажется на первый взгляд. Действительно, если бы даже можно было взять в руки весы, как у богини правосудия, то как можно взвесить, сопоставить и соотнести тяжести этих двух понятий, имеющих разные шкалы для измерений, разную размерность. Мне возразят: «Но ведь за каждое конкретное преступление есть наказание, прописанное в соответствующей статье закона, там все разложено по полочкам и судье нужно только протянуть руку и взять ранее отмеренное наказание с известной полки». Это не совсем так. Судье, рассматривающему дело об уголовном преступлении, дана на самом деле огромная, практически никем не контролируемая власть вершить чужую судьбу, манипулируя статьями законов и подбирая допустимое выбранной статьей наказание в соответствии со своей, индивидуальной оценкой совершенного деяния и тяжести предполагаемого наказания. Но как человек, понятия не имеющий отом, что такое хотя бы одна неделя (да что там, один день! ) неволи может обрекать на нее другого человека! И тут я полностью солидарен с известным питерским адвокатом В. Захаровым ( см. его книгу «Прозревшая Фемида»). Всем «вершителям» судеб обвиняемых в уголовных преступлениях просто необходимо некоторое время побыть в СИЗО, хотя бы неделю, хотя бы пару дней. Только тогда, у человека, облеченного властью судить и карать других людей, выработается мера человеческих страданий в заточении – хотя бы физических, хотя, поверьте, нравственные и моральные мучения могут быть куда сильнее. В руководствах ФСИН декларируется, что основная функция этой очень дорогостоящей государственной структуры – не карать, а перевоспитывать осужденных, возвращая их обществу. На это, на создание соответствующей инфраструктуры, на содержание аппарата и подготовку кадров для нее тратятся очень немалые государственные деньги. На самом деле все, конечно, не так. И это понимают, в первую очередь, сами сотрудники ФСИН. Именно поэтому так невелика престижность этой, в общем-то нужной обществу, работы. Именно поэтому вы никогда, кроме как на работе, не встретите сотрудника ФСИН в форме. И именно поэтому на этапах, когда зеков пересаживают из столыпинских вагонов в автозаки, конвоиры приказывают смотреть в землю. Со временем такая привычка смотреть исподлобья вырабатывается почти у всех зеков. То ли боятся «мусора» мести бывших подопечных, то ли просто стыдно перед народом (в простом народе издавна, а сейчас в еще большей степени, живет сочувствие зекам и нелюбовь к «мусорам»). Я, конечно, не хочу сказать, что все судьи, прокуроры, работники следствия и ФСИН – бесчестные злодеи, конечно это не так . Просто, как гениально подметил Чехов в «Палате номер шесть»: «…люди, имеющие служебное, деловое отношение к чужому страданию, например судьи, полицейские, врачи, с течением времени, в силу привычки, закаляются до такой степени, что хотели бы, да не могут относиться к своим клиентам иначе, как формально…» А формальный подход рано или поздно вступает в противоречие с самой идеей перевоспитания, выхолащивая ее. Вот и получается, что ФСИН был, есть и будет организацией чисто карательной, по крайней мере у нас в стране. - В какой-то момент в тюрьме человек все равно, наверное, испытывает отчаяние. Многие, например, приходят к вере.Что спасло Вас? - В экстремальных условиях существования моменты отчаяния неизбежны у любого нормального человека. Эти состояния очень опасны для психического здоровья и их следует подавлять, а для этого необходимо внушить себе, что ты должен, просто обязан, пройти этот путь и выйти на волю живым. Причины этого могут быть любыми, но обычно их можно разделить на две большие группы: созидания и разрушения. Вторая группа основана на желании многих осужденных, считающих свои приговоры несправедливыми либо с точки зрения человеческих законов, либо с точки зрения блатных «понятий», выйти на волю и отомстить обидчикам, тем, кто их упрятал в тюрьму. Еще в работах дореволюционных авторов (скажем П.Ф. Якубович, «В мире отверженых») , посвятивших свое творчество тюрьмам и каторге, отмечается этот интересный феномен. Зек, совершивший преступление с точки зрения уголовного закона, всегда ищет и находит причины , подтолкнувшие его на это преступление, достаточные для того, чтобы быть оправданным хотя бы в собственных глазах. Если ты кого то убил или нанес увечья, значит ты защищал себя или кого-то из близких, если чего-то украл или кого-то ограбил – значит тебе срочно нужны были деньги на то, чтобы купить лекарства или еду себе или детям или престарелым родителям и т. д. Соответственно все, кто обрек тебя на неволю, писали на тебя доносы, арестовывали и судили – люди плохие, «гады» на блатной фене, и с ними нужно поквитаться после выхода на волю. Это желание, особенно если человек был осужден несправедливо, часто перерастает в ненависть, иногда даже в лютую ненависть (пример тому я уже описал выше). Такое состояние очень опасно, оно разлагает человеческую душу, но дает невиданные силы телу для того, чтобы вынести все тяжести тюремного существования. Первая группа причин, направленных на созидание, более свойственна людям уравновешенным и преуспевшим в прошлой жизни на воле. Они хотят вернуться к семье, детям и внукам, любимой работе, а для этого необходимо, в первую очередь, сохранить жизнь и здоровье. Таких людей можно узнать по большому количеству фотографий членов семьи и родственников, которые они регулярно пересматривают и показывают наиболее близким коллегам по неволе. Большинство людей, занимающих на воле хоть сколько-нибудь продвинутое положение в социальной иерархии, относятся к этому типу зеков. Следует также сказать, что приступы отчаяния вообще-то свойственны далеко не всем сидельцам. Большая часть настоящих преступников, попадая на зону, приступов отчаяния не испытывает вообще. Я уже не говорю о тех представителях осужденных, кому пребывание на зоне просто нравится. Обычно это «красные» командиры или стукачи , искусно взращиваемые «мусорами» для доносительства и контроля среды «черных» зеков. На воле эти ребята, как правило, без образования и профессии, из себя ничего не представляют, а здесь они очень быстро становятся начальниками, сами эксплуатируют рабский труд шнырей, стригут купоны своего привилегированного положения, обирая простых сидельцев, и единственно, чего боятся – это попасть на «черную зону», где ничего хорошего их не ждет. Вопрос о том, много ли заключенных приходят к вере, очень не прост. С одной стороны, когда я вспоминаю зону, то первая ассоциация, которая всплывает в памяти, это находящаяся за колючей проволокой ИК-5 православная церковь, храм священномученика Вениамина, Митрополита Петроградского. Купола и кресты этой церкви черные, как судьба большинства находящихся здесь заключенных,в отличие от большинства церквей на воле с золотыми, синими, зелеными куполами, которые мне доводилось видеть. Два раза в месяц приезжали священники с воли и тогда на службу собиралось большое количество зеков-славян, истово крестились и прикладывались к руке священника, кресту и иконам. Надо сказать, что на зоне было не меньшее количество зеков-мусульман, но мечеть для них, построенная в новом здании столовой уже лет пять, так и не была запущена в эксплуатацию. В ИК-5 была и синагога, созданная на деньги одного из заключенных, известного питерского банкира, прямо в здании школы для зеков, где располагалась и библиотека, где я работал. Посещали синагогу всего трое ребят, которые попутно заходили и ко мне в библиотеку. К моему удивлению, к ним даже несколько раз приезжал раввин с воли, привозя каждый раз большое количество литературы. Эти ребята вызывали у меня уважение, потому что им приходилось выносить как мелкие уколы и насмешки со стороны дежурной смены малограмотных «мусоров», так и ядовитое шипение «бытовых антисемитов» из самих же зеков. Но тем не менее, на молитву они приходили регулярно, достойно снося эти трудности. Как сказал мне как-то один из них: «Быть евреем на зоне совсем не просто». Вернусь теперь к вопросу о том, много ли заключенных приходят к вере. Все зависит от того, что понимать под приходом к вере. Если посещение церкви, особенно, когда приезжали священники, привозившие с собой всякой вкусной снеди, которая потом, после службы, поедалась зековской паствой в стоящем рядом с церковью здании православного просветительского центра, то да, таких людей было много. Из 800-900 зеков на такие мероприятия приходило до сотни человек. Но по приходившим с воли слухам, многие из них, выйдя на свободу, навсегда забывали дорогу к храму. Отношение большинства новообращенных христиан к Богу было чисто потребительским: «Я тебе помолюсь, поставлю свечку, поцелую крест, а ты, Господи, сделай так, чтобы мне жилось вольготней на зоне, были здоровы мои близкие, а сам я поскорее ушел отсюда на УДО». Торговля с Богом не проходит и я часто слышал от бывших прихожан: «Зря ходил в церковь, только время потратил. На УДО все равно не отпустили. Лучше бы сидел на бараке да смотрел телевизор». Спорить с такими «верующими», цитируя Библию, очень сложно, а зачастую и бессмысленно. Действительно, в неволе Бог ближе к страдающему человеку. Но возможность приблизиться к Нему открывается только через покаяние, осознание греховности своей прежней жизни, а это очень не простая работа человеческой души, особенно когда ты считаешь себя невиновным и вопрошаешь: «Господи, за что?» И здесь требуется определенное мужество, чтобы признать Божественную правоту и доброту Всевышнего, убедить себя, что, действительно, все, что происходит с тобой, идет тебе на благо. Как достичь этого состояния человеку, который даже молиться то толком не умеет? Не простой вопрос. Я думаю, что соответствующие методики у православных служителей (как и протестантов, с которыми я знаком несколько лучше) есть, но на зоне все это не используется. Вся работа по воцерковлению зеков сводится к внешней, чисто обрядовой и благотворительной (проносимая священниками и их сопровождающими снедь, конфеты, булочки и печенье) деятельности. Но и это уже очень много! Помню, как на Троицу, Попечительский совет храма завез в колонию целый автофургон арбузов и ими угощали всех, и православных и неправославных, и мусульман и иудеев. О том, в какого Бога ты веришь, никто не спрашивал и это, как мне кажется, было истинным проявлением христианского милосердия. Никогда, ни до того, ни после на воле я не пробовал ничего вкуснее этих зонских арбузов! - Многие говорят, что тюрьма – это неприятно, но не очень страшно. Что для вас значило понятие «тюрьма» и как вы оцениваете ее по шкале «страшно» -«не страшно»? - Тюрьма – это безусловно страшно. Ничего красивого или романтичного в этом понятии нет. У молодежи, благодаря многочисленным и разнообразным «произведениям искусства» сформировалось очень опасное представление, что это не так и, более того, что не побывав за решеткой не получишь всей полноты жизненных ощущений. Такой перекос общественной морали очень опасен и подрывает самые основы нашего общества. Государство, как мне кажется, должно наконец-то обратить на это внимание. Для меня тюрьма – это несправедливость, оскорбления, рабский труд, потерянное здоровье, потеря веры в человечность и доброту. Хотя, опять же, оттенков этих понятий может быть очень много. Что же касается шкалы «страшно» - «не страшно», думаю, что это очень субъективно и варьируется в значительном диапазоне в зависимости от конкретной ситуации. В среднем, наверное, на войне бывает страшнее, чем в тюрьме. - Возможно ли завести настоящих друзей в неволе и отвернулись ли от вас те после приговора, кого в обычной жизни вы раньше считали другом? - Настоящих друзей и в обычной, «мирной» жизни, найти не просто. На зоне, конечно, создаются какие-то временные содружества, обычно по общности каких -либо интересов. У меня и в колонии, и в СИЗО, получалось находить общий язык с коллегами по заключению, но не более того. Основной, подмеченный еще классиками жанра со сталинских времен, принцип жизни на зоне-«каждый за себя»- остается в силе, а это противоречит самому понятию дружбы. Есть, конечно, и исключения, но это, все-таки, исключения. Еще реже встречаются случаи, когда дружба со времен заключения остается и на воле. Люди, выходя из Зазеркалья, очень сильно меняются. Иная среда, иные жизненные интересы, иное окружение – все это способствует прекращению общения между бывшими сидельцами. Да и просто времени на общение на воле практически не остается. Что касается именно меня, то, как и у любого состоявшегося человека, те люди, кого я считаю друзьями, идут со мной по жизни еще со времен юности, а иногда, и с детства. Есть большое количество знакомых, кого жизнь сводила со мной в процессе работы или просто при каких-то жизненных обстоятельствах и кому я был интересен именно как человек, личность. Естественно, что они правильно понимали все, что происходило в Кургане, и никаких вопросов у них ко мне не возникало. Мы по-прежнему дружим или просто поддерживаем отношения. Те же, кто ожидал от моего положения какой-то личной выгоды и благ, естественно, сейчас отпали. Я только благодарен Судьбе за это. - Как можно сравнить курганский СИЗО с колониями, в которых вы были позднее в течение отбытия наказания? Что лучше, что хуже? - Я три месяца провел в курганском СИЗО и рассчитывал так и остаться там на весь срок заключения, даже написал соответствующее ходатайство. Но, по-видимому, даже тут я каким-то курганским кукловодам сильно мешал, и сразу, после того как мне вручили апелляционное определение, буквально через несколько часов, меня подняли на этап в колонию ИК-5 УФСИН по Санкт-Петербургу и Ленинградской области в поселке Металлострой. Путь проходил через транзитные централы в Екатеринбурге, Кирове и Санкт-Петербурге («Лебедевка»). В основном, качество жизни в заключении определяется соседями по камере или бараку, где протекает жизнь заключенного. С этим мне, слава Богу, везло. Что касается условий размещения и внутреннего распорядка, везде они чуть отличались. Сопоставляя, могу сказать, что хуже всего кормили в курганском СИЗО. Только потом, на зоне, я узнал, что, оказывается, спецконтингенту, т.е. нам, зекам, полагаются яйца, молоко, овощи, мясо и рыба. Практически ничего этого в курганском СИЗО не давали. Зато камеры были достаточно теплые, «мусора» особо не зверствовали и обращались со мной достаточно вежливо, во всяком случае никто не «тыкал» и на мат не переходил. Екатеринбург и Киров прошли достаточно быстро, поэтому подробно на различных сторонах жизни там зеков останавливаться не буду. Скажу только, что наиболее жесткие требования по соблюдению ПВР, регламентации жизни зеков, обыскам и другим не очень приятным процедурам были в кировском СИЗО. Там, скажем, обыскивая заключенного перед выводом на прогулку, заставляли упиреться в стену коридора не самими ладонями, а обратной их стороной. Это не очень удобно для заключенного, но зато охранник, проводящий обыск, видит, что в ладони у зека ничего не зажато. По плотности расселения и благоустройству камер, конечно, выделялась в худшую сторону Лебедевка. Это очень старый изолятор, в котором сидели еще революционеры, народовольцы и прочие борцы с царским режимом. Но в нашей камере (какое счастье!) была горячая вода и это компенсировало и чрезмерную скученность, и открытый туалет, который арестанты во время использования закрывали специальной клеенкой, включая на это время специальный сильношумящий вентилятор вытяжки. Если говорить о сопоставлении условий жизни зеков в СИЗО и в колонии, то считается, что в колонии жить легче. Поэтому-то в 18-м году было принято постановление, что один день пребывания в СИЗО засчитывается за 1.5 дня колонии общего режима.( Именно поэтому я вышел на свободу 30 августа, а не 15 октября) Это, конечно, так. В колонии ты видишь небо, землю, траву, деревья, птиц, пролетающие в небе самолеты и все то, что связывает человека с внешним миром. Помимо этого, ты просто имеешь возможность двигаться, когда захочешь. Только тот , кто сидел в тюрьме, поймет, какое это благо! Но есть у пребывания на зоне и свои минусы. Если в камере твое общение, в основном, ограничено несколькими людьми, то в колонии ты хочешь не хочешь, а должен общаться со значительно большим спецконтингентом, зеками -первоходами, часть из которых могут быть больны физически или душевно и общение с ними просто опасно для здоровья. По слухам, руководство зоны не любит выносить сор из избы и информация об эпидемиях почти никогда не прорывается до Управы (Управления ФСИН) или местных СМИ. Так во время моего пребывания в Зазеркалье огромные неприятности зекам доставляла эпидемия чесотки, копеечного лекарства от которой в местной медсанчасти почему-то не было. Я уже не говорю о том, что часто у молодых и глупых зеков возникает практически ничем не обоснованная агрессивность и не каждый не подготовленный к этому новичок может найти с такими верную линию поведения. Кроме того, администрация зоны, в отличие от своих коллег в СИЗО, вежливостью не отличается. Матерщина и оскорбления, «тыканье» со стороны прапорщиков и офицеров, многие из которых годятся пожилым зекам в дети или даже во внуки, здесь в порядке вещей. Помимо этого, на неугодных или «плохо ведущих» себя зеков есть «красные», способные по указке «воспитателей» вразумить любого непокорного. - Каким запомнился первый день свободы? - Я вышел из колонии 30 августа 2019 года. По пересчету, я уже писал о нем, когда мне зачли день пребывания в курганском СИЗО за 1.5 дня колонии, я должен был освободиться 1 сентября. (Видимо, Господь Бог под конец моего заключения решил последний раз подшутить и освободил меня, профессора с тридцатипятилетним педагогическим стажем, как раз к началу учебного года). В прошлом году первое сентября пришлось на воскресенье, выходной. В этом случае зеков отпускают в последний рабочий день, предшествующий выходным или праздникам. В моем случае это как раз была пятница 30 августа. За день до это на дневной проверке ко мне подошел парень из нарядной (нарядная - это подразделение зеков в колонии, оформляющее наряды на выпуск зеков в промзону на работы, краткосрочные и длительные свидания и прочие перемещения по территории режимного объекта, в том числе и на свободу.) В этот день, оказалось, «звонком» (т.е. полностью отбыв срок наказания) уходило всего два человека, включая меня. На зоне, бывало, после обязательного 10-ти дневного срока после «судного дня» по УДО выпускали по 40-50 человек. В этом случае процедура оформления освобождения занимала целый день. С нами же все должно было завершиться быстро. Я позвонил жене и сказал, что меня нужно встретить пораньше. Потом пошел собираться на барак, раздал остающимся ребятам весь свой немудреный зековский скарб: чистые тетради, ручки, мыло, зубную пасту, кружку и ложку, «вольную» одежду, уцелевшую после шмонов. По давней зековской традиции, уходя на волю, все свое тюремное имущество нужно оставить. Взял только тетради с записями и судебные документы для грядущих юридических баталий, которые накопились за этих два года. Последняя ночь неволи прошла спокойно, спал я хорошо. На утро после завтрака нужно было с вещами и свернутой в рулон постелью подойти в Дежурную часть , расположенную между промкой и жилой зоной. Откуда нас повели оформляться. Документы на выпуск все были уже готовы в специальной комнате, куда нас завели. Там строгая девушка в форме отчитала меня за то, что отвечая на ее вопросы, я напутал что-то с пропиской (за два года на зоне такие вещи забываются) и сказала, что если при опросе на проходной я что-то напутаю, то меня не выпустят. В душе я усмехнулся этому (сколько я слышал подобного за два года), но виду не подал. Потом лейтенант подвел меня к специальному окошку бухгалтерии, где мне под роспись выдали полагающиеся освободившимся зекам пособие – 850 рублей, чтобы не голодали в первый день свободы и могли добраться до дома. Потом меня подвели к двери и… отпустили. Я вышел в холл, где вдоль стен сидело огромное количество изможденных женщин с передачами для отбывающих наказание мужей, братьев и сыновей. Передачи принимали здесь же, в специальном помещении, где «специально обученные дамы» в форме разрывали упаковки, вскрывали пачки сигарет, протыкали куски мыла специальным резаком, пытаясь чего-то найти. Все это для меня, уже прошедшего «курс молодого бойца» выглядело комичным, поскольку все « запреты» свободно гуляли по зоне. Я никогда не получал такую «зеленку»(так назывался способ доставки на зону через «мусоров» не очень запрещенных предметов: продуктов питания, требующих термической обработки, сигарет и проч.), но при желании и наличии денег у родственников вполне бы тоже мог этим воспользоваться. В конце зала я увидел жену и двух подросших с последнего свидания сыновей, мы обнялись, потом сфотографировались.( Я хотел оставить «для истории» мою фотографию в зековском клифте, похудевшего на зоне на 40 килограмм, поэтому попросил принести мне вольную одежду при встрече, а не как обычно просят зеки, за несколько дней.) Потом я обнялся с однокашником по студенческому общежитию Ленинградского политеха, который приехал меня встретить, мы все сели в его машину и поехали. Мне запомнился комфорт, который сразу окружил меня в его иномарке после жестких и тесных зековских автозаков, яркие, как мне казалось, одежды жителей города, идущих по улицам за окном, огромное количество гаджетов у молодежи на улицах , маленьких наушников, торчащих у них из ушей, часто даже без проводов. Когда я «заезжал», такого еще не было. Зазеркалье для меня на этом завершилось. Надеюсь, навсегда. Говорят, зекам после освобождения еще полгода снится неволя. Мне зона никогда не снилась.