Ещё

Старшие братья. Дмитрий Быков об Аркадии и Борисе Стругацких 

Старшие братья. Дмитрий Быков об Аркадии и Борисе Стругацких
Фото: ИД "Собеседник"
За последние 20 лет прогнозы Стругацких сбывались многократно, опасения их подтверждались, предложенные ими выходы обсуждались, а цитировался чаще них, кажется, только Шварц с «Драконом». Пришло время обозначить их эстетические и мировоззренческие приоритеты.
Ответ на главный вопрос: почему именно Стругацкие чаще других оказываются правы — дает .
Мысль разгонялась до сверхчеловеческих скоростей
В  — одном из немногих мест на свете, где возможны еще дискуссии о русской литературе — ко мне подошли после лекции два читателя: один лет двадцати, другой лет пятидесяти.
— У вас очень часто упоминаются Стругацкие, — сказал молодой, — и можно подумать, что они главные русские мыслители двадцатого века…
— Не только русские, — сказал старший, — не только мыслители и не только двадцатого.
С этой точкой зрения я солидарен не только поколенчески.
и  — самые главные сегодня русские писатели, потому что во время совместной работы их мысль разгонялась до сверхчеловеческих скоростей, им удалось — как бывает при движении на очень больших скоростях — увидеть будущее советского проекта, историю которого они в метафорической форме писали, и очертить круг проблем, с которыми нам придется сталкиваться сегодня. Трифонов, Аксенов, Искандер — их ровесники и друзья — по праву называются сегодня великими, и весьма возможно, что в глазах современников они скорей превосходили Стругацких (хотя отлично знали им цену).
Просто так уж сложилось в , что фантастика тут проходила по жанру легкой, развлекательной литературы — и потому в ней удавалось сказать больше, и цензура не так ее давила. Потом, правда, опомнилась и вытеснила Стругацких из «Невы» и «Юности» в журналы типа «Байкал» и «Знание — сила». А в мире-то сразу поняли, с литературой какого класса имеют дело: среди современников Стругацкие были самыми переводимыми, издавались в Штатах и .
Аркадий и Борис Стругацкие. Лето 1939 г., под 
Не любите Стругацких? Вы просто не читали их книги
Богатая и бурная жизнь Аркадия (1925–1991) и Бориса (1933–2012) Стругацких освещена подробно и многообразно. Так что биографии АБС мы тут подробно не касаемся: напомним, что Аркадий и Борис Стругацкие — сыновья политработника, комиссара, впоследствии искусствоведа Натана Стругацкого и учительницы Александры Литвинчевой.
Аркадий и Борис Стругацкие с мамой
Стругацкие были страстными читателями фантастики и быстро поняли, что могут писать лучше большинства современников. Сначала они — на пари с женами — сочинили «Страну багровых туч», имевшую огромный успех. Путь ее к читателю оказался негладок: вещь, задуманная в 1951 году Аркадием, на две трети написанная им и законченная Борисом, была дописана в 1957 году. Но издана Детгизом только два года спустя, когда уже были опубликованы повесть Стругацких «Извне» и несколько рассказов.
После этой первой книги, которую сами Стругацкие впоследствии оценивали сдержанно и даже неприязненно, называя «беспомощной и нелюбимой», они выработали собственную систему работы — писали, как Ильф и Петров, преимущественно вместе, то есть обсуждали идеи во время рабочих встреч, делали домашние заготовки, а писать старались в домах творчества, в основном в Комарово. Аркадий Натанович на встрече с читателями (он приезжал в составе авторов «Невы» в апреле 1986 года, и я на этой встрече был) на вопрос об оптимальной технологии совместной работы ответил, что за рабочий стол надо определенно садиться вместе.
Хороша или плоха была эта первая вещь — она обозначила главную особенность Стругацких: умение писать увлекательно — так, чтобы читательский глаз «прилипал к строке». Моя собственная любовь к ним началась с «Попытки к бегству» (1962), прочитанной в восьмилетнем возрасте: я впервые тогда столкнулся с текстом, который физически невозможно отложить в сторону — вот как я начал читать его в шесть вечера, так и не отрывался до полуночи, дочитывал с фонариком под одеялом. Вне зависимости от своего наивного утопизма первая вещь Стругацких навербовала им десятки подростков-сторонников, которые с тех пор ждали каждого их текста, подсели на них навеки; это удивительный их дар — сразу вербовать читателя в свои ряды, так что стараешься немедленно найти все остальное, что они написали, и проходишь их огромный путь вместе с ними.
Изобретательность, умение выдумывать таинственное и страшное, энергичный стиль, обаятельные диалоги, исключительное чувство ритма — все это в русской литературе встречается крайне редко. Стругацкие уже в первых повестях и рассказах вышли на главные свои проблемы, и когда в 1964 году появилась повесть «Трудно быть богом», репутация их в качестве ведущих мастеров жанра была уже прочна. Так что, если читатель заявляет вам, что не любит Стругацких, он их скорее всего просто не открывал.
А дальше началась головокружительная эволюция — с каждым новым текстом они вырастали на две головы… что в их случае и естественно.
До 1964 года Борис Натанович работал в Пулковской обсерватории. На фото он перед машиной для сортировки перфокарт
Эпоха доброты
Первый цикл повестей (или романов, как все чаще называют их теперь) — так называемый «Мир Полудня», получивший свое название по повести «Полдень, XXII век». В сущности, это не повесть, а цикл рассказов, и преобладающее настроение их — радость, азарт открытия, гордость за родчеловеческий. К циклу «Полудня» примыкают «Стажеры», «Далекая Радуга» (вероятно, моя любимая вещь Стругацких), «Путь на Амальтею», «Хищные вещи века». Можно сказать, что и центральное произведение Стругацких — трилогия о Каммерере — связано с «Миром Полудня» общими героями и проблемами.
Стругацкие не скрывали, что сочинили мир, в котором хотелось бы жить им самим: мир, в котором работать интересней, чем жить. Оба они признавались, что исходили именно из того, что человек живет, чтобы работать, а не работает, чтобы жить, но Борис Натанович иронически замечал, что допускает и обратное. В самом деле, утопия Стругацких рассчитана на людей, у которых есть интерес к непознанному, жажда знаний (и славы), цель в жизни, грубо говоря. Их героями стали амбициозные физики и лирики начала шестидесятых, Стругацкие верили, что это поколение сумеет вытащить страну из вечного хождения по кругу, и герои их ранней прозы — Быков, Жилин, Горбовский — в самом деле необычайно обаятельны.
Аркадий Стругацкий с женой Еленой
Именно о Горбовском поздние, зрелые Стругацкие сказали едва ли не самые искренние свои слова: «Он был как из сказки: всегда добр и поэтому всегда прав. Такая была его эпоха, что доброта всегда побеждала. „Из всех возможных решений выбирай самоедоброе“. Не самое обещающее, не самое рациональное, не самое прогрессивное и уж конечно не самое эффективное — самое доброе! Он никогда не произносил этих слов, и он очень ехидно прохаживался насчет тех своих биографов, которые приписывали ему эти слова, и он наверняка никогда не думал этими словами, однако вся суть его жизни — именно в этих словах. И конечно же слова эти — не рецепт, не каждому дано быть добрым, это такой же талант, как музыкальный слух или ясновидение, только еще более редкий». Эпоха добрых решений довольно быстро закончилась — «Мир Полудня» вступил в серьезный кризис. Догадывались о его неизбежности не только Стругацкие: в экранизации «Трудно быть богом» допустил, что Румате просто некуда будет возвращаться из Арканара — на Земле появились свои проблемы.
Борис Стругацкий с женой Аделаидой
Искупительная жертва
«Трудно быть богом» и «Попытка к бегству» — два самых пессимистичных произведения цикла, в которых добрые и жизнерадостные герои Стругацких, жители мира, где словно царит вечный Полдень, побеждены болезни, неравенство, война, сталкиваются с историей как она есть.
В «Трудно быть богом» впервые прозвучала мысль, которую все чаще повторяют сегодня: «После серых приходят черные». Мир, в котором торжествуют посредственности, скатывается к фашизму, и это один из фундаментальных законов истории. У Руматы, которого на самом деле зовут Антон и который послан в Арканар в качестве прогрессора с Земли (прогрессорами называют историков, пытающихся ускорить ход вещей на отсталых планетах), есть лишь два способа изменить участь арканарцев. Во-первых, он может спасти немногих, опередивших свое время: ученых, книжников, поэтов. Во-вторых — на этом варианте в своей экранизации сосредоточился Герман, — он может погибнуть на глазах у местного населения и стать основателем учения вроде христианства: без искупительной жертвы ничего не получится. Только свободное, жертвенное, ироническое и милосердное учение вроде христианского способно запустить механизмы истории — экономическая логика тут бессильна.
Кадр из фильма «Трудно быть богом»
К идее прогресса и прогрессорства сами Стругацкие со временем охладели. В одном из немногих сохранившихся телеинтервью Аркадий Стругацкий, выступая перед ученой аудиторией, говорит: «Ситуация контакта землян с высокоразвитым инопланетным разумом привела бы не только к религиозному помешательству, но к взрыву колоссальной безответственности — детей перед родителями, старших перед младшими и так далее». В переходной и как бы бродящей повести «Малыш», которую авторы недолюбливали и которая между тем оказалась прорывной, в печальной повести «Парень из преисподней» Стругацкие констатировали принципиальную невоспитуемость человека, невозможность контакта между двумя людьми двух эпох (это не говоря уж о неантропных формах бытия). Гаг, образцовый солдат, попавший в коммунистическое завтра, делает все возможное, чтобы вернуться в свой ужасный мир, потому что в нем он дома.
Ярмольник — Румата
Этот убогий триумф ощущают сегодня все российские Гаги, вернувшиеся в родную несвободу: им не хочется, чтобы их кто-то воспитывал, за уши тащил к свету. Они тут на месте — среди сломанных костылей, телег, вечного дождя и мокрого железа. И ничего другого им не надо.
Теория воспитания
Одно из главных достижений Стругацких и едва ли не самый спорный пункт их философии — так называемая теория воспитания, которая стала на Земле грядущих веков одной из главных дисциплин. Стругацкие исходили из того, что, во-первых, всеобщая грамотность потребовалась от людей лишь после промышленной революции XVII века. Homo sapiens — лишь промежуточная ступень эволюции, должен появиться Человек воспитанный, у которого есть не только базовые знания, но и некие поведенческие навыки, мораль на уровне инстинкта, отсутствие потребности в самоутверждении, трансформация агрессии — в экспансию, жажды лидерства и доминирования — в жажду познания и освоения нетронутых территорий. Стругацкие резонно предполагали, что для формирования Человека воспитанного потребуютсянепредставимые катаклизмы и перевороты такого же масштаба, как Вторая мировая война: без этого человек не сможет задуматься о том, что творит.
Во-вторых, по мысли Стругацких, воспитание ребенка не может быть делом непрофессионалов. Они полагали — и тоже вполне резонно, — что нельзя доверять здоровье знахарю, а родители по отношению к ребенку являются такими же знахарями. Воспитание детей, полагали Стругацкие, должно стать всемирной задачей, решать которую будут в интернатах лицейского типа. Прототипом такого интерната представлялся им Колмогоровский лицей в Москве, ФМШ в Новосибирске, а отчасти и пушкинский лицей, воспитавший лучших представителей российского общества в первой половине XIX века. Эта часть наследия Стругацких до сих пор вызывает самые жестокие споры, но они были убеждены, что с 5 до 15 лет как минимум школьник должен воспитываться вне дома — с правом немедленно покинуть лицей в случае сильной тоски по дому или несовместимости с ровесниками. Стругацкие со времен «Далекой Радуги» решительно осуждали родительский эгоизм, не дающий матерям расстаться со своими чадами: человеку нужна не только родительская любовь, но и самостоятельность. Наилучший пример своей педагогической утопии Стругацкие предложили в рассказе «Злоумышленники», восходящем отчасти к циклу Киплинга «Сталки и компания». Совсем молодым переводчиком Аркадий Стругацкий работал над переводом этой книги, тогда же он придумал термин «сталкер» — от английского stalk (красться, выслеживать).
Главной задачей педагогики Стругацкие считали выявление изначальных, природных склонностей детей и развитие их способностей. Именно таинственным даром — сразу видеть главную способность ребенка — наделен один из самых задушевных и отталкивающих персонажей Бориса Стругацкого, главный герой его последнегоромана «Бессильные мира сего» Стэн Агре, называемый также сэнсеем. Это трезвый, почти брезгливый автопортрет самого Бориса Стругацкого в окружении участников его семинара фантастики — блестящих писателей, из которых, однако, выросло совсем не то, что он растил, потому что на пути всех наших начинаний лежит «проклятая свинья жизни». Впрочем, может быть, именно эта проклятая и благословенная свинья спасает от осуществления не только наши утопии, но и антиутопии.
Братья писали, как Ильф и Петров, преимущественно вместе
«Жестокость — это всегда жестокость»
Примерно с 1966 года Стругацкие описывают в основном эволюцию советского проекта — великой умозрительной утопии, превратившейся в свою противоположность. Это и естественно: тем, кто претендует на создание прекрасных новых миров, надо досконально знать, чем однажды уже закончилось