Ещё

«Маленькие трагедии» 21 века: в «Театре на Покровке» осовременили бессмертную классику 

«Маленькие трагедии» 21 века: в «Театре на Покровке» осовременили бессмертную классику
Фото: Вечерняя Москва
Очередной сезон «Театра на Покровке» открылся премьерой «Маленьких трагедий» А. С. Пушкина. Детали этой завораживающей постановки свидетельствуют, что главный режиссер , скрупулезно восстановивший большую часть спектаклей основателя «Покровки» , решил пойти на эксперимент.
Следуя основной линии — ставить классику в лучших традициях русского репертуарного театра — режиссер сделал попытку приобщить нас к пушкинской реальности с помощью необычного пластически-музыкально-ритмического решения.
Войдя в зал, зритель сразу же предстает перед изящным зеркальным пространством, образующим стены и потолок сцены. Оно напоминает перевернутую подзорную трубу: мы видим в дальней, меньшей его части, в чуть искривленных зеркалах отображение себя. Живое, дробящееся, оно словно выписано сочными мазками слегка сбредившего художника-импрессиониста. Картинка все время двигается, ускользает от фиксации, совсем как реальность нашей жизни.
Происходящее же на самой зеркальной сцене, на контрасте, имеет строгие контуры и выглядит изящно-лаконичным, законченным и предельно точным. Пушкинская Вселенная «Покровки» наполнена маленькими трагедиями, дышит, живет своей событийной жизнью, с ее грехами и добродетелями. И хотя события пьесы разворачиваются в средневековых , , и , ясно, что все мысли Пушкина-Шапошникова — о нашей матушке . Какая уж там средневековая Европа! Перед нами — обобщенный лаконичный фон, на котором разыгрываются, корчатся, расцветают пышным цветом общечеловеческие пороки — гордыня, зависть, прелюбодеяние, алчность… В общем, грехи наши тяжкие.
А меж тем, одна пушкинская история незаметно перетекает в другую, образуя целое. Вот юный рыцарь Альбер (артист Григорий Мосоянц), ведущий полунищенское существование, полон претензий к отцу-барону (). Барон смог скопить состояние, а рыцарь, судя по всему, не способен, но претензии к батюшке имеет немалые. Словно магнитом, притягивает он к себе советы еврея Соломона (), предлагающего юноше отравить не в меру «зажившегося на свете» отца с помощью аптечного яда — примитивно, просто, грубо.
Самое интересное в постановке, конечно, то, как Геннадий Шапошников работает с пространством, визуализируя скрытые между строками известного пушкинского текста смыслы. В разверзшуюся пасть сцены, словно огромная гидра, неспешно вползает гигантское живое полотно — чудовище, которое медленно закручивается вокруг скупердяя-отца, служа ему то троном, то триумфальной аркой. Оно волочится за героем, словно мантия, прилипшая живая масса, символизирующая наши страхи и жадность. Подобное притягивает подобное: лишь только Барон умирает и ключи от сундуков с золотом достаются Альберу, эта масса-мантия мгновенно присасывается к новому хозяину.
А как прекрасен и светел «На Покровке» гуляка Моцарт (Артем Сухоруков). Как контрастирует его детская чистота с умудренной тяжеловесностью «пахаря от музыки» Сальери (). Как мощно в финале звучит «Реквием», как лаконично, словно ватиканская «Пьета» Микеланджело, выглядит пара — рыдающий Сальери держит на коленях отравленного им же Моцарта, понимая, что убийство так и не привело к заветной цели. Ведь слово «грех» с иврита переводится именно как «промах».
Не менее выразительно выглядит и «скульптурное кладбище» юных красавиц, соблазненных в разное время Доном Гуаном, главным героем трагедии «Каменный гость». «Хитрый искуситель» Гуан (Олег Парменов) бродит среди белоснежных скульптур дев, застывших в античных позах, прикрытых вуалями. Бродит, словно среди надгробий, самодовольно вспоминая былые победы. И как же неумолимо протягивается к нему рука гигантского Командора, увлекающего «безбожного развратителя» в темную бездну.
Венцом истории стал «Пир во время чумы», где председатель (Олег Парменов), забыв о смерти матери и любимой жены, устраивает пьяное гульбище на трупах, отмахиваясь от упреков священника (Андрей Сумцов). Этот мрачный карнавал во время эпидемии ритмично перекликается с эпизодом в трюме, полном трупов, на взорванном в угоду скучающему Фаусту (и снова Олег Парменов) корабле. Взрыв услужливо организовал вызванный из преисподней Мефистофель (Андрей Сумцов). Вот уж действительно — жестокий век, жестокие сердца.
В каждой пушкинской истории Геннадий Шапошников прицельно подчеркивает психологическую неотвратимость душевных мук: открывающиеся зеркальные двери разбрасывают во тьме багровые отсветы, в их гильотинном мелькании тонут плащи, туники и весь прочий Пушкин. Кроваво-черный или, напротив, снежно-белый колорит сцены и костюмов (художники и ) вырывает классика из голубой дымки, где он привычно упокоен нашей памятью, и переводит в кошмар актуальных предчувствий зрителей. Этой же цели служит и музыка: ритмы Моцарта обретают ранящую жесткость. На сцене, как и в жизни, все начинается с какого-нибудь пустячка: кто-то на кого-то бросил не в меру заинтересованный взгляд, кто-то произнес неосторожное слово, высказал претензию, кинул насмешку — и вот уже люди крушат друг друга, и «разборку» не остановить… Спектакль Шапошникова ясного, чистого стиля, становится вызовом современному кичу и бесшабашному скепсису, а крупные, сочные пушкинские характеры — вызовом современной «осколочности» образов. Воистину, права была , считавшая, что «ни в одном из созданий в мировой поэзии грозные вопросы морали не поставлены так резко, как в пушкинских „Маленьких трагедиях“.
Читайте также:
Геннадий Шапошников: Когда про театр говорили, что он не в кризисе? Я таких времен не помню
Гей-пара сбежала в США, прихватив усыновленных детей
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров