Ещё

Не бояться показаться смешным — вот высшая свобода 

Не бояться показаться смешным — вот высшая свобода
Фото: Деловая газета "Взгляд"
Исполнился 71 год со дня смерти  — самого, пожалуй, известного из русских философов. Единственный, кто может составить ему конкуренцию в этом отношении — . И примечательно, что известность обоих претерпевала довольно схожие перемены за последние десятилетия: от полуподпольной славы 1970-х — к громкой известности и огромным тиражам в конце 1980-х — начале 1990-х, когда их книги старалось переиздать любое региональное издательство — вплоть до наших дней, с букинистами, забитыми изданиями прежних лет, на плохой бумаге, в разваливающихся переплетах и со вступительными статьями, которые теперь читаются со странным чувством, в котором смешана неловкость и зависть к тем надеждам, стремлениям, упованиям.
Тогда, еще очень недавно, казалось, что возвращение этих авторов — шедших обычно скопом, без особого разбора, где Соловьев соседствовал с Бердяевым, Бердяев с Ильиным, а все они вместе — с Рерихом — станет началом какого-то совершенно нового и вместе с тем очередного светлого будущего. Авторы предисловий в те годы так и писали, напоминая о «невыученных уроках», «возвращении имен», «восстановлении традиции»: правильные ответы казались известными — как были известны они и до этого.
Но никакого «ренессанса» не случилось. Случилось внесение еще десятка-полтора тел в российский интеллектуальный мавзолей. Вынести Ленина не получилось еще и потому, что каждый третий был уверен, что это свято место, а ему как известно, не положено быть пустым. А консенсуса о том, на чье тело заменить мумию вождя пролетариата — не сложилось.
Может быть, именно оттого эти имена — особенно двоящиеся еще в глазах современников Бердяев с Булгаковым — столь плотно вошли в советский интеллигентский канон еще застойных времен, в памятных парижских изданиях, в мягких переплетах и старомодным шрифтом YMCA-Press. Их парижский сосед, критик Адамович, уже в середине 1950-х, говоря о Розанове, противопоставлял того им — перешедшим от марксизма к богословствованию, не переменив стиля.
Бердяев оказался столь популярен по множеству причин. Прежде всего — это его публицистичность. Он писал не для коллег по цеху — собственно, и ни к какому цеху он не принадлежал, не будучи «профессиональным философом» в академическом смысле. Его аудиторией были читатели журналов и газет — тех, что любят сложное и возвышенное, но сопряженное с актуальной повесткой — и не слишком длинное, то, что можно прочесть за один присест или, отвлекаясь на время, без труда вернуться.
Он, конечно, воспарял к бесконечно далеким звездам — но так, что рядовой читатель мог дотянуться до них, встав на табуретку. Соединив усилие и достижимость — Бердяев нашел ключ к душе массового читателя, который ведь никогда не желает быть «одним из» и как никто другой озабочен собственной исключительностью и духовным ростом.
Бердяева, в общем-то не самого плоского, а местами довольного чуткого и внимательного к неочевидным истинам читатель перестройки впитывал так, как несколько лет назад первокурсницы и секретарши в офисах окормлялись трудами Коэльо. Сводя все к совершенству пошлости: смерть сильнее всего, но любовь — сильнее смерти.
Но, во-вторых, в эмиграции он очень много писал для иностранцев — и для эмигрантской молодежи, которая никогда не видела Россию, обратившуюся для в «страну святых чудес». Для того, чтобы понять Бердяева, не нужно было быть русским — он писал для туристов, а советский интеллигентский читатель и был подобным туристом, поскольку вся описываемая Бердяевым интеллектуальная жизнь была для него еще дальше и еще непонятнее, чем для лондонского книгочея 1930-х.
Бердяева было очень легко читать. Ведь, прочитав хотя бы одну его статью зрелого периода — уже твердо знал, каков будет его ответ на любой животрепещущий вопрос современности. Свобода и творчество, точнее — их единство, а еще точнее — их тождество. В конце концов — только свобода, только хардкор.
Начинающему читателю русской религиозной философии было приятно — уловив отмычку с самого начала. И тем самым — понимать все.
Со временем это же стало источником неловкости. Сегодня к Бердяеву принято относиться иронично. В наше прагматическое время он — со своими выкриками, призывами и формулами — выглядит неуместно. Но самого Бердяева это вряд ли бы смущало. Репутация нелепого, неуместного фантазера — в лучшем случае «прекраснодушного» в смысле, опороченном Гегелем — прицепилась к нему еще с первых публикаций. И в данном случае не наше время наклеило на него этот ярлык — оно лишь вернуло ему его.
Парадокс в том, что очень легко осудить и пренебрежительно отбросить Бердяева — но гораздо труднее оценить то ценное, то важное, что было в нем — и что ценили выдающиеся умы России и мира. Это умение разглядеть за литературным пафосом — подлинный пафос. Умение быть несвоевременно романтичным — не идти за временем, а проговаривать то, что в это время считается неуместным и никчемным.
Сам его внешний вид был нелеп — помесь богемного художника и идальго. И он сам это знал. И не страшился быть нелепым и смешным. А свобода от страха показаться смешным — высшая свобода.
Тренер в США обезоружил ученика объятиями
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео