Ещё

КазематыТаганки: Живые трупы, песни, пляски и «ночи, полные огня» 

Фото: Свободная пресса
Этого холодного, мрачного здания давно уж и след простыл. Но многие его помнят, может, найдутся среди читателей и те, кого забрасывала туда коварная судьба. Речь — о печально знаменитой Таганской тюрьме. Ее первоначальное название — «Московская губернская уголовная тюрьма». Этот каземат был построен по указу императора Александра Первого 235 лет назад — в 1804 году. К слову, первая российская тюрьма появилась во времена правления Ивана Грозного, в 1550 году.
«Погляжу, ведь я бывал и там…»
Начну не с начала, а с конца знаменитого московского каземата. Таганскую тюрьму начали ломать с конца 50-х годов по указанию Первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущева. В июле 1960 года «Правда» писала: «Звонко щелкнул замок. Таганская тюрьма распахнула свои стальные двери. Больше они не будут закрыты наглухо. Вчера освободили здесь последние камеры. Народный суд счел возможным нескольких человек, осужденных ранее за незначительные преступления, передать на поруки товарищам. Рабочие коллективы, а не тюремные надзиратели будут теперь воспитывать оступившихся по жизни».
Герой песни Владимира Высоцкого «Эй, шофер!», вероятно, старый зэк, просит отвезти таксиста к стенам Бутырки. На что водитель отвечает: «Ты, товарищ, опоздал, / ты на два года перепутал — / Разбирают уж тюрьму на кирпичи…». Поэт сгустил краски (может, умышленно?): ведь Бутырка стоит и поныне.
Тогда зэк просит доставить его на Таганку: «Погляжу, ведь я бывал и там». На что таксист отвечает: « — Разломали старую «Таганку» — / Подчистую, всю, ко всем чертям!». В финале герой песни провозглашает тост: «Пьем за то, чтоб не осталось / по России больше тюрем, / Чтоб не стало по России лагерей!».
Увы, это пожелание не сбылось. И вряд ли когда-нибудь сбудется.
В романе братьев Вайнеров «Эра Милосердия» сосед Шарапова Михаил Михайлович, пожилой, умудренный жизнью человек, говорит: «Нужно выстроить заново целые города, восстановить сельское хозяйство — раз. Заводы на войну работали, а теперь надо людей одеть, обуть — два. Жилища нужны, очаги, так сказать, тогда можно будет с беспризорностью детской покончить. Всем дать работу интересную, по душе — три и четыре. Вот только таким, естественным путем искоренится преступность. Почвы не будет…».
Долго, очень долго люди мечтали, что тюрьмы исчезнут навсегда, потому что преступников и преступлений при коммунизме не будет. Но светлого будущего мы так и не увидели. И эра милосердия скрылась в густом тумане.
Подкоп под острог
В начале ХХ века в Москве было несколько тюрем: Таганская, Лефортовская, Бутырка; московская исправительная тюрьма в Матросской Тишине; женская тюрьма на Новинском бульваре — на ее месте здание правительства Москвы (Арбат, 36). Заключенные сидели в Краснопресненской пересыльной тюрьме; городском исправдоме в Кривом переулке в Зарядье; Сретенском исправдоме в 3-м Колобовском переулке; Мясницком доме заключения в Малом Трехсвятительском переулке.
У каждой московской тюрьмы — своя богатая, причудливая и трагическая история, как, например, у Бутырки. Но сегодня нас интересует лишь острог, располагавшийся на улице Малые Каменщики.
Однажды, в начале ХХ века революционеры пытались организовать побег заключенных из Таганской тюрьмы. Инициатором был некто Субботинский — его настоящее имя Исидор Морчадзе, снимавший квартиру у семьи Маяковских на Долгоруковской улице. Впоследствии он вспоминал: «План побега был очень остроумным и простым. Как известно, Таганская тюрьма находится около Москвы–реки, и вот мы обнаружили, что можно водосточной трубой с Москвы–реки вплотную подойти к тюрьме и, свернув налево, прокопав сажен десять, мы предполагали подвести подкоп под баней. Таганская тюрьма — одиночная тюрьма, но в баню тогда водили не по одному, а сразу по десять–двенадцать человек, а если в то время еще дали бы целковый надзирателю, который водил в баню, то он взял бы в баню сразу человек двадцать–тридцать…».
Подкоп делали ночной порой Морчадзе и его товарищ Сцепуро-Герулайтис.
Однако царская охранка узнала, что готовится массовый побег, после чего и тюрьма, и прилегающие улицы были взяты под наблюдение. И революционеры были вынуждены прекратить свою бурную деятельность.
Но Морчадзе не успокоился и вскоре устроил побег заключенных из другой тюрьмы — Новинской. Помогла надзирательница Александра Тарасова, член партии социалистов-революционеров. Посодействовала и семья Маяковских — мама Володи, Александра Алексеевна, шила платья для беглянок. Будущего поэта арестовали, ему пришлось с полгода просидеть в различных московских тюрьмах…
Был ли повар Баландин?
Шло время. В Таганской тюрьме все шло давно установленному распорядку. Каждый день раздавались тяжелые шаги надзирателей, звенели ключи, лязгали железные замки. Завтрак, обед, ужин, прогулка — в маленьком дворике с высоким забором. «Таганка — тюрьма неряшливая, — вспоминал богослов и публицист Владимир Марцинковский, — и ее преимущество в большом беспорядке, который давал нам много свободы, особенно в смысле взаимного общения: можно было свободно ходить по всей тюрьме; камеры одиночные были, в силу того же „квартирного кризиса“, перенаселены, вмещая по 3, 4 и даже до 7 человек, потому почти целый день они были открыты…».
Кстати, о количестве заключенных. Оно все время менялось. Скажем, в 1920 году здесь было 1200 сидельцев, которых обслуживали и охраняли 190 работников тюрьмы. В последующие годы число и тех, и других возросло.
В тюрьме было все необходимое: церковь, библиотека, больница. Здесь некоторое время работал врачом Михаил Жижиленко — тот самый, что стал епископом Серпуховским. Скромности он, говорят, был необычайной — ел из одного котла с зэками, давал им деньги. Даже, говорят, жил в камере…
Невозможно в остроге без прачечной — народу-то здесь было ого-ого сколько! Работала и баня — ведь народ в тюрьме собирался разный, порой вшивый.
На первом этаже находилась большая кухня. Задержимся здесь на минутку, вспомним повара, который вошел в историю. Фамилия его — Баландин. На ум тут же приходит слово «баланда». Говорят, оно пошло с тех времен. Стряпал повар из рук вон плохо, и его варево заключенные прозвали баландой. Вконец обозлившись, они с ним жестоко расправились…
Впрочем, скорее всего, это легенда. В «Словаре русского языка» Владимир Даля слово «баланда» имеет несколько значений: разновидность лебеды; жидкая, невкусная похлебка; пустой, беспредметный разговор. Про повара Баландина — ни слова…
Отпуск для заключенного
Таганская тюрьма — это желтое, кирпичное здание с высокими сводами в шесть этажей. Внутри — галереи, огороженные металлическими сетками, чтобы не допустить самоубийств. Сначала здесь, в тесных одиночных камерах содержались только уголовники. Потом стали сажать сюда осужденных по разным статьям. Они не сидели, сложа руки, а работали в мастерских. Кто не имел профессии, мог ее приобрести — стать, скажем, слесарем, переплетчиком, портным, типографским наборщиком или верстальщиком. Здесь же, в тюрьме была типография.
В первые годы Советской власти в судах не злоупотребляли карательными приговорами. Их часто заменяли другие вердикты. К примеру, людей, не представляющих опасности для общества, приговаривали к принудительным работам без содержания под стражей. В приоритете были общественное порицание, понижение по службе, перевод из одного города в другой. Тем не менее, тюрьмы были заполнены, но в основном людьми, имеющими небольшие сроки.
В 20-х годах бывший меньшевик Соломон Бройдо успел посидеть в нескольких московских острогах. Свои впечатления он изложил в мемуарах «В советской тюрьме». Он писал, что бытовая жизнь в казематах была вполне приемлемой. Надзиратели и конвоиры относились с сочувствием к заключенным, особенно к рабочим и крестьянам. Кстати, кадры в застенках оставались старые, с царских времен.
Арестантов сносно кормили, они могли читать, писать, посылать письма на волю. За хорошее поведение им даже предоставляли небольшой отпуск! В общем, до жестокости, захлестнувшей тюрьмы СССР в 30-е годы, было еще далеко.
Однако «льготы» касались осужденных по бытовым, «легким» статьям Уголовного кодекса. К тем, кто не признал Советскую власть — отношение было куда более жестким. Как и к саботажникам, шпионам, диверсантам. Мнимым и настоящим.
В 20-е годы начальником Главного управления местами заключения (ГУМЗ) был бывший эсер Евсей Ширвиндт. Фамилия знакомая, не правда? Так вот, Евсей Густавович Ширвиндт жил в Скатертном переулке, в доме № 5. Там же, по данным 1926 года, обитало несколько человек с фамилией Ширвиндт. Народный артист России Александр Ширвиндт не раз упоминал, что родился и жил в этом доме. Больше ничего предполагать и уточнять не стану…
Федор Шаляпин в тюрьме
В советских тюрьмах, представьте себе, выходили журналы: «Исправдом» в Баку; «Мысль за решеткою» в Иркутске; «Пробуждение стен» в Царицыне. Москва не стала исключением — для сидельцев издавался журнал «Тюрьма». Потом появился другое издание — «За решеткой».
Вот образец тюремного творчества — стихотворение «На свидании»:
Ходил в субботу на свиданье,
Где видел мать, жену, отца,
Отец спросил, в душе страдая,
Как сижу, несчастный, я.
Я сказал отцу всю правду,
Что мне живется хорошо: