В мире
Новости Москвы
Политика
Общество
Происшествия
Наука и техника
Шоу-бизнес
Армия
Статьи

Наталия Панкова: «Вот вы скажете: «Я художник», — и мы вам верим»

Фото Кирилла МартыноваНаталия Панкова: «Вот вы скажете: «Я художник», — и мы вам верим»Наталия Панкова – художник, которого узнаешь можно с первой картины. Достаточно один раз увидеть ее радостную, брызжущую цветом живопись, чтобы не перепутать уже ни с чем. Ее работы покупают по всему миру, ее персональные выставки исчисляются десятками (возможно, даже перевалили за сотню), ее называют самым оптимистичным художником современности.
Наталия Панкова: «Вот вы скажете: «Я художник», — и мы вам верим»
Фото: Нижегородская правдаНижегородская правда
Но разговор наш неожиданно оказался не только про радость. Но и про то, что за ней стоит.
— Наталия, в российской традиции хвалить себя – моветон, но если не хвалить, а просто проанализировать: почему ваша живопись настолько популярна?
— Думаю, сейчас такое сложно-интересное время – и в политическом, и в экономическом плане, что у людей возникает потребность в чем-то позитивном, искреннем, живом. А моя живопись – яркая, эмоциональная. Я пишу только когда мне хорошо. Если настроение плохое – не работаю.
— А если нейтральное?
— Из него могу выйти в хорошее — открываю дверь в мастерскую: запах масляных красок, атмосфера любимой работы Это как в хорошем ресторане: вы приходите вроде бы не голодным, но антураж и запахи заставляют чувствовать голод. Но лучшие мои работы все-таки появились на эмоциональном подъеме, когда пишется легко и здорово. Причем сначала я интуитивно не давала себе краски в руки, когда было плохо, а потом поняла: да, я действую правильно. Психологи же советуют: если у вас какие-то проблемы, напишите об этом или нарисуйте их – а потом сожгите. То есть когда вы пишете в подавленном состоянии, вся ваша агрессия, боль, слезы остаются на холсте.
— И потом переходят к людям, которые покупают картину.
— Кстати, в музеях картины, написанные болью, будут выглядеть вполне органично. Но когда такое произведение появляется у человека в квартире Это не лучший вариант.— Но художники, наверное, в большинстве своем творят «из боли».
— Очень по-разному. Есть ремесленники: они пишут, как их научили, делают работы спокойные и безопасные. Люди покупают такие картины как обои в квартиру.
— Ну, знаете ли, обои тоже разные бывают. На некоторые посмотришь – дурно становится.
— Мы говорим о хороших «обоях». Если же обратиться к настоящему искусству, то там по самому произведению действительно легко различить «на минусе» его писали или «на плюсе». Моя знакомая однажды купила работу у хорошего художника. Но он был хороший с точки зрения изобразительного искусства, а не с точки зрения содержания его работ дома. Женщине физически становилось плохо, когда она подходила к картине. В результате она не выдержала и принесла картину художнику: «Я не могу находиться рядом с ней в одном помещении. Поменяй мне ее, пожалуйста, на что-то другое» — «Надо же, как ты тонко чувствуешь искусство! – воскликнул автор. – Я писал эту картину как раз перед тем, как меня забрали в психиатрическую лечебницу с жуткой депрессией». Хороший художник как раз и опасен тем, что он несет в мир «нечто».
— Ваши картины уж точно не опасны.
— Я никогда не прихожу в мастерскую с мыслью: «Хм, сегодня я напишу что-то позитивное и радостное».
— И все станут прикладывать картину к больному месту и лечиться?
— Кстати, чтобы лечиться живописью, нужно быть открытым к этому. Есть масса людей, которых живопись совершенно не трогает – впрочем, они и не ходят на выставки, и не покупают картины. Вообще, советская власть отучила россиян от привычки иметь в доме предметы изобразительного искусства. Максимум, что покупали – хохлому, ширпотребные статуэтки и ковры с хрусталем. В качестве интерьерного элемента часто использовали книги.— Интересно, почему Советский Союз сделал нацию самой читающей в мире (ведь это действительно было так!), но при этом начисто отбил потребность покупать картины?
— Живопись в СССР оказалась монументальной во всех смыслах этого слова – такую в квартиры не купишь. Опять же, у художников была масса заказов, они оформляли стены, дома Мы сегодня говорим про стритарт, а он процветал в Советском Союзе – вспомните мозаичные панно на стенах! Это были хорошие, качественные работы. Словом, у художников не возникало потребности продавать работы рядовым жителям. При этом картины всегда стоили намного дороже книг. Конечно, в СССР были коллекционеры из числа тайных миллионеров, но это – единицы. В быту – в лучшем случае вырезали какой-нибудь пейзажик из «Огонька», делали вручную рамочку и вешали на стену. Но при этом любителей искусства было много: все смотрели хорошие передачи по телевидению, все читали газеты и журналы – и в них тоже много писали об искусстве. И все ходили в музеи.
— Про вас ведь тоже писали советские газеты
— Моя первая выставка прошла в 1989 году в кинотеатре «Рекорд» — и когда о ней показали большой, красочный сюжет по горьковскому телевидению (спасибо Сергею Чуянову!), я буквально проснулась знаменитой. Я была совсем молодой девушкой, и вовсе не предполагала, что обо мне будут говорить – видимо, просто живопись моя слишком выпадала
— Из мрачности конца 80-х?
— Да, получается, так. Сегодня очень много цветной живописи. Но тогда в нашем окружении все было строго: никто из авторов не мог сделать выставку без разрешения Союза художников СССР – нигде, ни в каком доме культуры. И сплошная коррупция
— Обычно слово «коррупция» употребляют не в связи с Советским Союзом.
— Скажем так, журналистам рекомендовали, о ком из художников они должны писать, о ком – нет. И, как правило, писали только «о своих». Помню, в 1988 году в Горьком проводили выставку молодых художников – я тоже в ней участвовала, но не была ничьей ни дочкой, ни женой В общем, понимала, что шансов оказаться замеченной у меня никаких: все будут говорить о детях знаменитых художников. Но приехал московский искусствовед, профессор Морозов – и начал анализировать мои картины. И восхищаться ими. У меня от удивления открылся рот – но даже в состоянии легкого шока я заметила, как наши искусствоведы на ходу корректируют свою речь, чтобы соответствовать слова московского мэтра.— В общем, пробиться молодому таланту было сложно.
— И сейчас то же самое. Выставки, конечно, никто уже не визирует, но зато нет и канала доступа к зрителю: вес СМИ в обществе стал заметно ниже.
— Но можно же себя продвигать через соцсети!
— А там каждый второй кричит: «Я художник!» «Я лучший художник!» — и человеку со стороны невозможно понять: вон тот – он правда лучший? Или обманывает? Нужна профессиональная оценка. А ее нет. И даже галереи в основном частные, а значит – базируются на субъективном вкусе их хозяина.
— Но все-таки это лучше, чем в 70-е, когда каждую картину приходилось согласовывать с цензурой.
— Безусловно. В 70-е в принципе ничего и нигде нельзя было выставить. Хотя, конечно, выставляли. Я начинала в творческом объединении «Черный пруд» — так вот, эти художники в 70-е годы делали закрытые квартирные выставки
— Которые не надо было согласовывать ни с кем?
— Но на самом деле и туда приходили переодетые КГБшники. Ну что такое живопись? Ею всегда интересовался Запад. Советские художники, уезжавшие на Запад, сразу становились там известными – к ним, выходцам из СССР, приковывалось внимание публики. Да и в целом 60-70-е годы – это бум изобразительного искусства в Европе. Картины очень активно покупали, отголоски этого бума доходили и до нас Помню, я выписывала венгерский журнал по искусству: ни слова, конечно, не понимала, но это было так не важно! Репродукции современного искусства, запрещенного у нас – вот что волновало.
— Вы говорите, что в 60-70-е годы был бум изобразительного искусства. А сейчас?
— А сейчас спад. И в России, и в мире. Китай не беру в расчет – у них все чудесно, они обожают соцреализм и покупают картины и советской, и постсоветской эпохи. Просто они сами так не умеют – у них другая традиция. А в Европе – спад, связанный с победой постмодернизма над модернизмом. То есть весь этот мусор, который красиво преподнесли, накрыли концепцией, и он «заиграл» — вот это процветает. В сентябре прошла моя персональная выставка в Берлине – и в это же время в столице Германии была и всемирная выставка «Арт Берлин». Туда съехались галеристы со всего мира. Так вот, на «Арт Берлине» было очень много произведений – интересных, необычных но, если возвращаться к началу нашего разговора, «не для дома». Точнее, дома это все обычно выбрасывают: мусор, скрепки, зубные щетки. Нет, оно имеет право на существование, просто люди начинают это сравнивать с изобразительным искусством и говорят: «Постойте, а где тут живопись?»
— То есть нужно просто выделить под это отдельный термин – и все станет понятно?
— Термин есть! Contemporary art, что в переводе на русский означает «современное искусство». А то, чем я занимаюсь – это modern art, что в переводе тоже означает «современное искусство».
— В общем, без сложностей в терминологии художники не могут.
— Российские профессионалы, как правило, не переводят два этих термина, чтобы не было путаницы. Contemporary art – это не про «холст, масло». Это может быть мусор, покрашенный и красиво разложенный. Или не покрашенный и некрасиво разложенный – но если дело происходит в большом зале, вокруг – люди, которые пьют шампанское охают и ахают, это уже не мусор, а сontemporary art.
— Получается, если коробок спичек внезапно собрал сто тысяч лайков, он стал современным искусством? А если лежит в кармане курильщика, то – нет?
— Лайков недостаточно. Нужно, чтобы кто-то выделил средства на экспозицию коробка спичек и пригласил кураторов. Например, в этом году в Берлине открылось роскошнейшее пространство в самом центре. Особняк, отданный под коллекцию «». Я была на открытии этого особняка: все прошло помпезно, статусно, по высшему разряду. В особняке выставили коллекцию графики. И, поскольку речь шла именно о сontemporary art, среди экспонатов было очень много вещей, которые можно найти в любой канцелярии: скрепки, машинки для уничтожения бумаг, бумажки А если бумажки пожелтели – вообще чудесно, а если краешек оторван – это тем более арт-объект. Но! Точно такой же лист бумаги в наших с вами руках не будет арт-объектом.
— А что сделать, чтобы был?
— У листа бумаги должно быть имя автора и имя куратора. Если возникают эти имена, лист бумаги становится очень ценной вещью. Современный мир – время, когда любой может стать писателем (потому что есть издательства, которые за ваши деньги напечатают в виде книги хоть набор букв) и любой – художником. Вот вы скажете: «Я – художник» — и мы вам верим. По улице прошлись, сняли видео – чудненько. С помехами и черно-белое – супер. Или не вы сняли, а привязали мобильный телефон на лоб кошке, она рядом с вами шла – уже перфоманс.
— Из всех искусств для нас важнейшим является пиар.
— Но, понимаете, взять «ничего» и сделать из него всё – это ведь тоже искусство. Это искусство убеждения – и им владеют единицы.— Наталия, а правда, что вы можете по картинам понять, хорошо художник разбирается в математике или нет?
— В школе я математику очень любила. И когда видишь работы некоторых художников, которые что-то такое рассказывают, рассказывают в своих работах, мельтешат — понимаешь: нет, с логикой тут тяжело. А однажды мою картину покупал ученый математик. Точнее, он случайно увидел у меня две абстрактные работы – и воскликнул: «Боже мой, в них же – как раз то, чем я сейчас занимаюсь!» В результате он купил у меня одну картину, а через год пришел и купил вторую, потому что понял: она ему нужна.
— Бывало такое, что вы отказывались продать свою картину?
— Картины – как дети. Они не могут быть совсем нелюбимыми – если что-то с картиной не так, я ее «долечиваю». Но есть те, что оставляю для своей коллекции, чтобы потом выставлять их. Например, вот эта, – Наталия показывает на картину позади себя, — работа 1991 года. Она уже живет своей жизнью, но – в моей коллекции. А есть картины, которые я продаю и потом переживаю: «Надо все-таки было себе оставить». Но вообще, у меня счастливая судьба художника.
— Почему?
— Я не прикладывала каких-либо усилий к тому, чтобы мои картины так активно покупали. Хотя я, конечно, человек трудолюбивый, легкий на подъем, готовый вкладывать в профессию много сил, времени, энергии Но мне повезло. Во-первых, многое дала природа, а во-вторых, мне повезло со временем. Девяностые годы принято ругать, но с точки зрения изобразительного искусства это время было чудесным: можно было делать интересные проекты, для них всегда находились спонсоры. Меня тогда часто приглашали на ТВ, в 1993 году я создала фонд «Русское искусство» и мы делали проекты с зарубежными художниками.
— А как власть относилась к художникам?
— Губернатором Нижегородской области тогда был – он очень любим меня дарить разным ВИПам.
— Как-то неоднозначно прозвучала фраза про «любил дарить».
— Мои картины, конечно. Две мои работы отправились к Маргарет Тетчер, одна картина — к . Это вообще была целая история! В Нижний Новгород Ален Жюппе приезжал в статусе министра иностранных дел Франции. Картину мы ему вручали на теплоходе, в закрытом пространстве, где степень безопасности зашкаливала. Люди, которые охраняли Жюппе, очень нервно реагировали на каждый мой взмах руки – но, слава богу, обошлось. А Ален Жюппе этого не замечал – ему действительно понравилась картина. Он долго ее рассматривал, потом сказал: «Наташа, я вас приглашаю в Париж». Ну что такое «я приглашаю вас в Париж», которое тебе говорит министр иностранных дел? Ты прекрасно пронимаешь, что можешь на свои деньги купить билет, прилететь в Париж, сходить в Лувр и порадоваться. Но вдруг через год (Ален Жюппе уже стал премьер-министром Франции) мне пришло официальное приглашение.
— Ничего себе! То есть обычная вежливая фраза оказалась реальным приглашением?
— Да, представляете? И таких «золушкиных историй» в моей жизни было немало.— Наверное, потому что Жюппе смотрел на вашу картину и вспоминал о том, что приглашал вас. Хорошую вы ему «напоминалочку» оставили.
— Но это при условии, что картину он действительно повесил в своем кабинете, а не убрал за шкаф, — Наталия смеется. – В продолжение «золушкиных историй»: в 1994 году губернатор Нижегородской области подарил мне и еще девятерым выдающимся нижегородцам по машине «Волга». В те времена мало того, что «Волги» были недешевым удовольствием, так их еще и было не достать! И он же, кстати, специально ездил в Москву на открытие моей персональной выставки в ЦДХ. Это вообще-то дорогого стоит.
— У вас ведь еще был проект с британскими художниками?
— Да, мы несколько раз ездили в Лондон, они – в Нижний Новгород. С британской стороны проект курировала член палаты лордов баронесса Смит. Знаковая фигура для искусствоведческой Европы — то, что она проявила интерес к нижегородских художникам, стало для нас карт-бланшем.
— С тех пор вы провели уже много персональных выставок
— Одна выставка «цепляет» следующую. Я уже говорила: в конце сентября завершилась моя персональная выставка в Берлине – и на ней мне предложили провести выставку в Варшаве. До сей поры у меня не было никаких контактов с Польшей, я даже ни разу не пересекала ее границу. Но пригласили – и в следующем году я еду в Варшаву. Но, мне кажется, это везде так: профессионализм замечают, он «продает сам себя».
— Наталия, скажите, выставки дают возможность художнику заработать? Или это имиджевые проекты?
— Это непредсказуемо. Иногда картины активно покупают, иногда – нет. И поэтому не каждый художник готов заниматься упаковкой, транспортировкой, оформлением документов на вывоз Это все сложно, долго и дорого. Документы нужно получать в министерствах и платить а это деньги.
— Подождите. За вывоз собственных картин на выставку вы должны заплатить деньги?
— Да. Этот, скажем так, парадокс российского законодательства тянется еще с советских времен – и не меняется. Я пишу картину – и я же плачу государству за то, что оно доказывает: да, картина действительно моя. Да, это действительно картина. Да, она представляет из себя художественную ценность. А теперь представьте: на выставку я везу 40 работ. И, значит, я физически должна привезти 40 своих картин в некое учреждение, чтобы его специалисты их отсмотрели. И потом на каждую оформить разрешение на вывоз.
— Оно оформляется один раз?
— Нет, сколько раз вывожу картину за рубеж, столько раз и нужно делать разрешающие документы. Это, кстати, серьезное ограничение для выхода российского искусства за границу. Был какой-то период, когда разрешение на вывоз собственной картины можно было оформить быстро и почти бесплатно – но в Москве. Однако этот период кончился очень быстро. Вообще, эти запреты и ограничения не просто есть. Они еще постоянно меняются. То полегче, то посложнее. То вот это нельзя, а это можно, то наоборот. Поэтому многие российские художники предпочитают работать в Европе.
— Наталия, не могу пройти мимо стритарта. Мы сейчас сидим в вашей мастерской. А мастерская – в том самом доме, на котором была нарисована знаменитая на весь Нижний Новгород «девочка с зонтиком». И которую потом по требованию жильцов закрасили. Как вы можете это объяснить? Почему красивый стритарт людей раздражает, а надписи, состоящие из трех букв, на фасадах домов красуются годами – и никому до них нет дела?
— Дом, где находится моя мастерская – объект культурного наследия, и по закону любое изменение его облика запрещено.
— Только какой-то очень обшарпанный объект.
— Да. И, если посмотреть на его фасады, то вы увидите раскрашенные в ярко-розовый цвет балконы, вентиляционные трубы из кафе – много всего, что облик меняет. Но не удаляется. А вот девочка, кстати, ничего не меняла. Более того – она даже не ломала пространство. Часто бывает, что стритарт нарушает задумку архитектора. Здесь же она выглядела очень уместной, никому не мешала
— Кроме соседей.
— Кроме соседей. Помню, я тогда шла к мастерской – увидела московских ребят, которые расписывали голую стену и соседей, вызывающих полицию. Конечно, ребят я стала защищать, из-за чего наткнулась на стену железобетонного неприятия соседей. «Вы ненавидите дом!» — возмущались они.
— В чем повод для возмущения, никак не могу понять?
— Люди считали: если кто-то что-то рисует на фасаде нашего дома, он должен заплатить за это нашему дому. «И вообще, мы могли бы тут рекламу повесить!» — кричал сосед.
— А ничего, что реклама уж точно изменила бы архитектурный облик дома?
— Ничего. В общем, девочку удалось отстоять, но ненадолго – примерно через год ее все-таки закрасили. Ей, конечно, не повезло: когда московские художники получали разрешение на то, чтобы нанести рисунок на фасад здания, они посмотрели табличку. «Улица Пискунова, 15» — было написано на ней. Этого адреса в списке объектов культурного наследия нет – поэтому городская администрация все согласовала. Но официальный адрес нашего дома: улица Алексеевская, 8/15. В общем, неразбериха с адресами сыграла свою роль.
— Я, честно говоря, очень жалею, что ее закрасили.
— С другой стороны, стритарта жизнь недолгая. Ты что-то нарисовал, потом пришли другие люди – закрасили или нарисовали поверх твоей картины что-то свое В общем, с девочкой все получилось так, как с классическим стритартом.— На ваш взгляд, какова в России судьба стритарта? И вообще, какой вид искусства будет в ближайшее время особенно популярен: стритарт, cоntemporary art, modern art?
— Думаю, все-таки contemporary art. В ближайшие лет двадцать – точно. И объясню посему: это большой бизнес-проект и большие деньги. Все аукционные дома сейчас продают contemporary art за огромные суммы. Конечно, это финансовая пирамида, которая когда-нибудь схлопнется. Но не сегодня и даже не завтра – слишком большие ставки. Именно поэтому настоящее изобразительное искусство, которое мы любим покупать для себя лично, уходит на второй план и мимикрирует под contemporary art. А галереи, которые зарабатывают на живописи, терпят крах и закрываются.
— Почему вы тогда не работает в contemporary art? Или у каждого художника есть сое «поле» на котором ему легко и приятно и он не занимает другие территории?
— Каждый выбирает для себя. В Нижнем Новгороде есть дом, который расписан по моим эскизам. Но есть вещи, на которые я могу пойти, и есть те, на которые не могу пойти никогда. Есть художники, действующие по принципу «меняется мода – меняюсь вслед за ней». Я не вправе их осуждать, но это не моя история. Зачем мне меняться? У меня есть свой круг, я востребована Мне грех жаловаться! Наверное, если бы мне сейчас было 20 лет, я начала бы по-другому. Хотя нет, не знаю. Если я и буду меняться – то не по велению моды, а по причине внутренних изменений.
16+