Ещё

Как смотреть «Безумного Макса», читать антиутопии и не бояться за своё будущее 

Как смотреть «Безумного Макса», читать антиутопии и не бояться за своё будущее
Фото: Strelka Magazine
«Голодные игры», «Безумный Макс», роман Натаниела Рича «Ставки на завтра» — за последние пять лет фильмы и книги-антиутопии обрушиваются на нас, как цунами. Там мы постоянно сталкиваемся с воображаемыми мирами, которые заставляют нас в очередной раз усомниться в светлом будущем. В своей книге Джон Урри подробно разбирает эти попытки предугадать и визуализировать то, что нас ждёт, и предлагает свой способ посмотреть на будущее, не испытывая при этом страха и паники. Strelka Mag публикует отрывок из его книги «Как выглядит будущее?», посвящённый глобальным катастрофам и краху человечества.
Обложка книги
3. Новые версии грядущих катастроф
Экономический рост и его противоположность
В 1990-х гг. на Западе было распространено представление о том, что новое светлое будущее вот-вот должно наступить. Это была оптимистическая утопическая глобализация, основанная на стремительно ускоряющемся движении денег, людей, идей, образов, информации и физических предметов. Предполагалось, что масштабы данного движения и стабильный экономический рост преобразуют общества посредством таких понятий, как общая планета, новые коммерческие предприятия, международная дружба, межгосударственные образования космополитического характера, взаимопонимание между странами и бóльшая открытость информации и контактов. Границы исчезали. Мир наполняли новый опыт, новые технологии и изделия. У людей появлялось все больше возможностей посещать дальние уголки планеты (Ohmae 1990). Особо значимым здесь оказался «цифровой утопизм» Всемирной сети, позволивший создать концепции виртуальных миров и открывший множество новых экономических и социальных возможностей (Turner 2006).
Этот «всемирный оптимизм», свойственный 1990-м гг., обещал прогрессивность открытых сценариев будущего. говорил о «ревущих девяностых» (Stiglitz 2004, 2007; Стиглиц 2005). Одержав «победу» в холодной войне, Запад приступил к преобразованию остального мира в утопию открытых границ, всемирного потребления и выбора. Открылся доступ ко всему, и все стало можно покупать и использовать: продукты питания, промышленные товары, тела, места, услуги, друзей, семью и ощущения. Многим как на Западе, так и в других частях Земли казалось, что экономический рост и мир без границ — это уже данность, которая останется с нами надолго.
Однако оказалось, что ситуация 1990-х гг. вовсе не была преддверием долгой, оптимистической и открытой утопии. Скорее, ситуацию эту стоит сравнивать с ситуациями конца эпох, которым свойственны роскошь, декаданс и предчувствие неминуемой катастрофы. И катастрофа эта действительно случилась, когда 11 сентября 2001 г. рухнули башни-близнецы в  (сюда же можно отнести и крах интернет-компаний, пришедшийся на 2000–2002 гг.). Это медиатизированное окончание декадентских «ревущих девяностых» и их утопического воображаемого в свою очередь породило множество различных апокалиптических картин для нового столетия. Видео— и фотоматериалы того, что произошло 11 сентября в Нью-Йорке, затмили любые антиутопии, которые когда-либо описывались массмедиа (Urry 2002). Однако картины бомбардировок Багдада в начале войны, развязанной в 2003 г. с намерением обратить в «шок и трепет», вскоре превзошли ужасы Нью-Йорка, явившись воплощением иной антиутопии. Бывший рядовой американской армии Рой Скрэнтон, описывая пережитое им во время этих бомбардировок, говорит о том, что он буквально наблюдал «конец света» (Scranton 2013).
Таким образом, оказалось, что у глобализации есть свои темные, антиутопические стороны. Открытость границ означает также миграцию террористов, отвергающих утопию, к которой стремятся западные общества, экологические риски, войны, пандемии, торговлю женщинами и наркотиками, международную преступность, вывод рабочих мест в другие страны, работорговлю, порнографию, волны беженцев, спекуляцию, ввоз незаконной рабочей силы, перевозку токсичных отходов, финансовые риски и денежные потоки, не облагаемые налогами. Все эти потоки были задокументированы посредством новых видов «мобильных» исследований (Urry 2014a; о контрабанде наркотических веществ см. : Kloppenburg 2013).
Значимость данных потоков породила в общественной мысли феномен, который можно назвать «новым катастрофизмом». Появилось множество антиутопических сценариев, основанных на теории сложных систем. Причины катастроф лежат в системных и зачастую искаженных последствиях человеческой деятельности, лавинообразно распространяясь на финансовую, климатическую, религиозную, продовольственную и энергетическую системы, а также систему безопасности (Walby 2015).
Особо важны здесь долгосрочные сдвиги в обществах — то, что Фернан Бродель называет «большой длительностью», — противопоставляемые краткосрочной сосредоточенности на отдельных событиях. Бродель говорит о «неподвижной истории, истории человека в его взаимоотношениях с окружающей средой; медленно текущей и мало подверженной изменениям истории, зачастую сводящейся к непрерывным повторам» (Braudel 1972: 20; Бродель 2002: 20). Зачастую исторические сдвиги заметны лишь в ретроспективе. Тектонические сдвиги по линиям разлома, происходящие в том или ином обществе, нередко становятся видны только после начала процесса. При этом нам следует не увязать в мешанине текущих событий, а сосредотачивать внимание на долгосрочных и зачастую незаметных сдвигах.
Подобные долгосрочные сдвиги могут быть связаны с тем, что Реймонд Уильямс назвал «структурами чувства». Он поясняет то, что имеется в виду, следующим образом: «Выбор в пользу термина „чувство“ объясняется необходимостью подчеркнуть отличие от таких более формальных концепций, как „мировоззрение“ или „идеология“. Вопрос не только в том, что нам следует выходить за рамки официальных или систематических представлений, нас интересуют смыслы и ценности в том виде, в каком они активным образом переживаются и ощущаются, не чувство, противопоставляемое мысли, но мысль как чувство и чувство как мысль: практическое осознание настоящего в живой и взаимосвязанной непрерывности. После чего мы определяем данные элементы как „структуру“ — как некое устройство, которому свойственны особые, внутренние отношения, одновременно взаимосвязанные и противоречивые» (Williams 1977: 132).
Соответственно, одна из главных трудностей в прогнозировании будущего связана с долгосрочными сдвигами в структурах чувства, мысли как чувства и чувства как мысли. Поэтому, когда я говорю о будущем как о «социальном феномене», я делаю это в том числе и для того, чтобы подчеркнуть возможность изменений в перспективе «большой длительности», тектонических сдвигов в структурах чувства, которые нелегко заметить тем, кто живет в определенную эпоху. Хотя подобные изменения заметны немногим, они могут иметь долгосрочные последствия (о некоторых таких тектонических сдвигах, произошедших в период после окончания Второй мировой войны, см. : Turner 2006).
Такие структуры чувства можно сравнить с «темной материей», которая, как считается, необычайно широко распространена во Вселенной. Темную материю нельзя увидеть, но она оказывает гравитационное воздействие на видимую материю. Аналогичным образом изменения в структурах чувства влияют на силу групп населения и социальных институтов, но при этом их трудно выявить, задокументировать и — особенно — измерить. Предвосхищение будущего зависит от способности определять сдвиги в перспективе «большой длительности», в том числе сдвиги в структурах чувства, которые, подобно темной материи, способны изменять гравитационное воздействие различных систем и, соответственно, силу, вес и значимость социальных институтов, групп и практик.
Именно поэтому я утверждаю, что, после того как оптимизм «ревущих девяностых» сошел на нет, в странах «богатого Севера» произошли радикальные изменения в структурах чувства, или Zeitgeist.
Тогда же в различных университетах были учреждены соответствующие исследовательские центры и программы для изучения потенциального краха человеческого общества. Среди них — Центр по изучению экзистенциальных рисков в Кембридже, Институт будущего человечества в Оксфорде и Проект по изучению глобальных системных рисков в Принстоне.
Кроме того, в настоящее время наблюдается распространение нового финансового инструмента, «катастрофных облигаций», касающихся чрезвычайно редких событий: покупатели данных облигаций в действительности занимаются продажей страховок от несчастных случаев (Appadurai 2013: 296–298). Хедж-фонды прибегают к услугам целых коллективов математиков для количественных расчетов рисков непредвиденных событий, когда предугадать вероятность потенциального, но статистически редкого бедствия на основе сведений о прошлом и настоящем затруднительно.
Подобная структура чувства, предвосхищающая катастрофу, нашла отражение во многих кинолентах, книгах и художественных выставках. Журналистка Наоми Кляйн отмечает, что сегодня литературные произведения-антиутопии весьма популярны. Говоря о сегодняшних произведениях искусства, Рори Кэрролл использует применительно к ним выражение «храмы злого рока» (Carroll 2008; Beckett 2011). Один из примеров — роман «Солнечная», в котором лауреат Нобелевской премии климатолог предрекает грядущий апокалипсис: «Но на помощь приходит фундаментальная наука. Либо мы сбавляем обороты, а потом и вовсе останавливаемся, либо уже наши внуки столкнутся с экономической и гуманитарной катастрофой планетарного масштаба» (McEwan 2010: 149; Макьюэн 2011: 142). Среди прочих примеров антиутопий можно назвать следующие книги и фильмы: роман Кормака Маккарти «Дорога» (McCarthy 2006; Маккарти 2010), фильм «Дитя человеческое» (2006), роман Теру «Крайний север», фильм «Век глупцов» (2009), книга «Год потопа» (Atwood 2010; Этвуд 2011), «Голодные игры» (2012), роман Натаниела Рича «Ставки на завтра» (Rich 2013), «Посвященный» (2014), «Дивергент» (2014) и «Безумный Макс: Дорога ярости» (2015). Журналист Джо Куинан утверждает, что мы живем «в золотой век фильмов-антиутопий которые обрушиваются на нас подобно цунами».
Еще один пример — роман Сары Холл «Армия Каруллана», в которой предстает государством, находящимся в депрессии из-за краха мировой экономики и масштабных наводнений (Hall 2007). Бензин, биодизель и электроэнергия выделяются в строго ограниченном количестве, а консервированная еда поставляется в страну американскими благотворительными организациями. После проведения переписи почти все население помещено в специальные городские центры. Однако вдали от Лондона существует поселение Армии Каруллана, последний бастион феминизма. Молодая женщина бежит от ненавистного брака и набредает в своих скитаниях на группу женщин, живущих изолированно и не подчиняющихся государству, в Каруллане, отдаленной ферме на севере страны. Одна из героинь романа произносит следующие слова: «Мне неинтересен Лондон. Лондона больше нет. Мы уже не та страна, какой были когда-то. Если задуматься, то станет понятно, что центрального правительства как такового не существует. Мы вновь скатились к раздробленной стране» (Hall 2007: 104). При этом живущие на ферме принуждаются к изнурительному труду автократическим руководством группы. Таким образом, альтернатива лондонскому правительству мало чем отличается от того режима, от которого эти люди когда-то бежали. Такая трагическая развязка дает возможность поразмыслить над условиями существования несчастных людей, вынужденных безвыездно проживать свою жизнь, занимаясь тяжелым сельскохозяйственным трудом в унылой холмистой местности Северной Англии.
Общество приходит в упадок?
Многие из этих антиутопий утверждают, что в процессах развития обществ и их постоянного совершенствования и прогресса нет ничего автоматического. Общества могут приходить в упадок. Эти антиутопии заставляют усомниться в идее о том, что условия жизни неуклонно улучшаются; согласно , мы движемся к тому, что он называет «эпохой после прогресса» (Greer 2015). Эти тексты указывают на возможность системного регресса. Некоторые из них повествуют о самоограничении и жесткой экономии и показывают, что это самым непосредственным образом воздействует на жизни людей и уровень потребления и ведет к утрате «будущего» для последующих поколений и угрозе общественным интересам.
В связи с этим весьма примечателен труд Льюиса Дартнелла, в котором им описывается ситуация, связанная с утратой всех знаний человечества в результате катастрофического краха общества (Dartnell 2014). Он пытается разобраться, что именно потребовалось бы для построения нашего мира с нуля, начиная с базовых принципов. Он описывает необходимые для этого время и ресурсы, подчеркивая взаимозависимость и общественный характер многих видов знаний, которые делают возможным жизнь в том виде, в котором она известна нам сегодня. Он иллюстрирует это примером одного из простейших технологических изобретений прошлого — карандаша, производство которого требует невероятного объема и упорядоченности различных видов знаний (Dartnell 2014: 4; см. также: Allwood and Cullen 2012).
Книга Дартнелла поднимает еще один вопрос, заключающийся в том, что именно представляет собой общество и каковы пространственные, временные и ресурсные предпосылки его существования. Георг Зиммель прекрасно сформулировал соответствующую мысль, задавшись вопросом: «Как возможно общество» (Simmel 1910; Зиммель 1996). Этот вопрос активно обсуждался в социологии в середине прошлого столетия. Толкотт Парсонс, в частности, утверждал, что социология должна заняться рассмотрением способов обеспечения в обществах порядка, что часто описывалось как гоббсова проблема социального порядка (Parsons 1968 [1937]; Парсонс 2000).
Согласно , в естественном состоянии «нет места для трудолюбия, так как никому не гарантированы плоды его труда, и потому нет земледелия, судоходства, морской торговли, удобных зданий, нет средств движения и передвижения вещей, требующих большой силы, нет знания земной поверхности, исчисления времени, ремесла, литературы, нет общества, а, что хуже всего, есть вечный страх и постоянная опасность насильственной смерти, и жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна» (Hobbes 1996 [1651]: 62; Гоббс 1991: 96).
Гоббс полагал, что, для того чтобы прекратить войну всех против всех, нужен могущественный Левиафан. Люди будут готовы отказаться от свобод, выбрав общественный договор с Левиафаном, если это обеспечит им работу, культуру, искусство и т. п., и жизни людей уже не будут потенциально беспросветны, тупы и кратковременны.
Парсонс, напротив, утверждал, что проблема порядка решается не с помощью могущественного Левиафана, а благодаря наличию у членов общества общих норм и ценностей (Parsons 1968 [1937]; Парсонс 2000). Подобный нормативный консенсус служил гарантией цельности обществ и предохранял их от краха. Парсонс подчеркивал, насколько «американские, или западные» ценности и нормы важны для решения проблемы порядка, делая возможным существование общества и служа гарантом того, что жизни людей не беспросветны, тупы и кратковременны. Идея Парсонса основывается на строгом разграничении индивидуального и социетального уровней анализа. Позднее социология подвергла это разграничение критике, подчеркивая совместное конституирование индивидов и общества. Например, Норберт Элиас утверждал, что индивиды и общество представляют собой не изолированные сущности, а включены в «фигурации», или сети, общественных отношений (Elias 2012 [1939]; Элиас 2001).
Во многих перечисленных выше апокалиптических текстах предполагается, что общественный порядок рухнет из-за того, что у нас нет ни эффективного Левиафана, ни общих норм и ценностей. Кроме того, согласно большинству данных текстов, люди, общества и материальные условия совместно конституируют условия жизни человека. как-то заметил, что «единицей выживания является организм плюс среда обитания организм, который разрушает среду обитания, разрушает себя» (цит. по: Welsh 2010: 34). Таким образом, социальные практики осуществляются в условиях материальной среды обитания и ее посредством — этот вопрос исследовался в марксистской традиции социальной теории. При этом на протяжении XX в. общественные науки по большей части игнорировали такое представление о зависимости обществ от материального. Предполагалось, что у эксплуатации природных ресурсов и прежде всего «энергетической среды», в которую встроены общества, не было ни конечных пределов, ни негативных последствий.
Эти анализы сценариев возможных катастроф, главным образом, показывают, что человеческой жизни не удалось «разрешить» проблемы, связанные с ресурсной зависимостью современных обществ. Согласно Рифкину, причина этого кроется в том, что в свое время подобные общества исходили из предположения, что энергоресурсы позволят беспроблемно добиваться еще более высоких уровней потребления и коммуникации (Rifkin 2009). Центральной для антиутопий является неподатливая «энергетическая проблема», заключающаяся в том, что обеспечение обществ энергией не соответствует принципам безопасности и устойчивости. Энергия служит кислородом для обществ. В условиях же отсутствия соответствующей энергии в соответствующих местах на протяжении долгого времени коммуникации и общества гибнут (Motesharrei, Rivas, and Kalnay 2014).
Сегодня на такие виды ископаемого топлива, как уголь, газ и нефть, приходятся 4/5 всего потребления энергии. Технологии сжигания этих видов ископаемого топлива и превращения тепла в энергию на протяжении трех последних столетий служили важнейшими преобразующими силами в мировой экономике и обществе (Urry 2014b). Западная цивилизация сама по себе не превосходила другие цивилизации. Но именно стремительная эксплуатация влияющих на климат ресурсов углеродного топлива, к которому относятся уголь, нефть и газ, позволила западным обществам определять развитие мира и положить начало новой, отчетливо выраженной фазе геологического времени, о чем будет сказано ниже.
Значение человеческого рода и энергетической среды его обитания подталкивает специалистов к рассмотрению более общей проблематики существования человеческого общества и других видов живых организмов. Здесь разворачивается одна из главных дискуссий между катастрофизмом и актуализмом (униформизмом). Актуализм — это предположение о том, что в прошлом действовали те же природные законы и процессы, что и сегодня, что они применимы повсеместно и что истории несвойственны резкие переломы или разрывы. Катастрофизм, наоборот, исходит из предположения о том, что такие расхождения и разрывы истории планеты свойственны и что именно в результате таких переломов и разрывов происходит исчезновение отдельных видов живых организмов. Считается, что к настоящему времени исчезли 98% всех видов живых организмов, когда-либо населявших Землю, и сегодня этот процесс происходит наиболее стремительно (Hallam 2005).
За последнее десятилетие идея катастрофизма получила более широкое признание, отчасти вследствие лучшего понимания масштабов предыдущих массовых вымираний живых организмов. Особенно значимым было падение астероида диаметром 10 км, который столкнулся с нашей планетой 65 млн лет назад, в конце мелового периода. Падение астероида привело к возникновению ситуации, схожей с ядерной зимой, и исчезновению 70% живых организмов, включая доминирующий животный вид — динозавров. Некоторые специалисты указывают и на вероятность того, что широко распространенная вулканическая активность в тот период могла усугубить ситуацию.
О возможности исчезновения человеческого общества говорят не только авторы научно-фантастических произведений, но и ученые (Kolbert 2015). Было бы неправильным полагать, что человеческие общества являют собой неизменную данность Земли. Здесь нельзя исключать бифуркации с катастрофическим крахом человеческого общества в случае прохождения им одного из переломных моментов. Дискуссии на тему общественного катастрофизма, ведущиеся с начала текущего столетия, быстро набрали силу: тема краха общества исследуется многими специалистами, хотя большинство этих исследований указывает на то, что этот крах будет вызван не падением астероида, а деятельностью самого человека.
Видео дня. Тверк блогерши на фоне мечети всполошил мусульман
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео