В мире
Новости Москвы
Политика
Общество
Происшествия
Наука и техника
Шоу-бизнес
Армия
Игры

Обреченная Алиса Дармштадтская

работает над историческим полотном, которое охватит весь XX век. В романе «Божья Копилка» действуют , , обер-прокурор Святейшего синода , Фрейд, Кафка, , , Ленин, Сталин, Берия, Гитлер и обыкновенные простые люди: регент Успенского собора в Кремле Виссарион Былеев, его сын Петр, мудрец Шимон, красавица Ревекка и ее жених Пинхас. Предлагаем отрывок из произведения, посвященный жене Николая II, императрице Александре Федоровне.

Обреченная Алиса Дармштадтская
Фото: Карельские вестиКарельские вести

«Немец», «немцы» — в , а не за кордоном возникшее отчуждение, ярлык декларирует: «не мы», «не наши», «не свои — примаки». Не по Стеньке Разину черноброво-чужеземная княжна-красотка (оттолкнет и бросит ее, подчинясь велению товарищей, в пучину вод), Екатерину Великую заткнем за пояс пугачевским бунтом (хоть, взойдя на престол, блюла русскость ретивее своих славянских сатрапов): неча сеять сорные (и сродные твоей дальноприезжести, матушка) травы немецких слобод и свобод и приваживать посягателей-откусывателей от российских караваев — эти пришлые лишь прикидываются паиньками, а приноровятся и отхватят по локоть кормящую их руку: варяги, хазары, монголы, поляки — несть конца нашествиям! Потому рачьи пятимся — вместе с исконным своим жильем — избушкой на курьих ножках — подаваясь крыльцом к дремучей чаще, а к гостям — бездверным задом, ибо чуем: опять открытость наша будет попрана!

Видео дня

С первых шагов по глянцевым паркетам и лебедино-озерная Одетта не приноровилась (не сумела, не захотела приспособиться?) к промозглым, простецки-коварным нравам не распростершей ей объятья державы, к традициям морозной нации (недаром главный дворец здесь — Зимний!). Не обвыклась средь увальней-солдафонов, не притерпелась к их плоским плотским шуткам и не знающим удержу попойкам, не расположилась к оборотистым министерским женам, не разгадала: почему ямщики, крестьяне, солдаты, помещики и городская знать одинаково упрямо домогаются сивушного забытья? «Обреченная» — мелькнуло очевидное, когда Виссарион Петрович впервые взглянул на хрупкую фею, принесенную обманчиво-ласковым дуновением весны из тепличной Европы — в гущу метелей и таежного бурелома. Орхидее, фиалке, даже розе с оборонительными шипами — не расцвести, если застит солнце мохнатый можжевельник, наползает лишайник, боченится, не оставляя пространства, жесткий папоротник, пронзают завязь лепестков еловые и сосновые иглы. В невозвратном заштатном дармштадтском далеке, в сказочном, как крохотная театральная кукольная сцена, королевстве остались подстриженные лужайки и взлелеянные искусными садовниками клумбы. Теперь принцессу-недотрогу сопровождали тускло мерцающие, не способные тренькать лесные колокольчики и мертвенно квелые лилии глухих чащобных прудов.

Словоблуды изощрялись: «Женился безвольный государь на немочке, поручил заботу о потомстве французу мсье Филиппу — в итоге: произведенное на свет допреж малютки-наследника попугайское яйцо — вряд ли от Какаду Орлова, скорее, от коварного мага-мясника! Но, может, и от Орлова, в отечественном прошлом хватает примеров: фаворитами нерусской Екатерины были аж пятеро братьев Орловых. У немочек, прежних и нынешних, на уме одно: пернатое распутство (и распутинство)».

Ох, и презирал Виссарион Петрович пустозвонно-пустоголовую придворную шатию, чье излюбленное (и единственное) занятие — облыжничать и грязнить. Коль спросили бы Виссариона Петровича о градациях отделения плевел от зерен высокой человеческой пробы, ответил бы: «Оселок — незлобствование и гармония. Иван Третий с византийской супругой Софьей Палеолог пригласили архитектора из Болоньи Аристотеля Хированти, чтоб возвел в Кремле Успенский собор — и возник неповторимый храм. Государя Александра Второго (освободителя крестьян от крепостного ярма!) просвещал (в свободолюбивом духе) наполовину турок , друг вольнодумствующего Пушкина (и презиравшего замшелые стереотипы историка Карамзина, чья фамилия указывает на татарские истоки его происхождения). Жуковский и Николая Первого, и его немецкую жену пытался оцивилизовать, увы, безуспешно, но не учитель тому виной. Пушкин — с африканской, Лермонтов — с шотландской примесью сочиняли стихи не хуже чистокровно незамутненных пиитов. Собиратель русских пословиц — датчанин. Как и открыватель земель и покоритель морей Витус Беринг. Неславянскирожденные Барклай-де-Толли и Багратион изгоняли Наполеона из России не потому, что он — французосарацин, а потому, что пришел завоевателем. Левитан и Брюллов, Бове и Растрелли принесли славу русскому искусству. И не только на Парнасе и в военных походах выявляется необходимость человеческой всеобщности: посреди галилеянско-назаретской ненависти Господь завещал возлюбить тех, кто распинает тебя, — ибо есть надежда объяснить: распинать не следует. Волочить чужака за ушко и выискивать в нем худшее, припечатывать враждебными жупелами, а себя мнить непогрешимым — верный шаг к одиночеству!

Не простили эдельвейсной строптивице бесханжескую опрометчивость: презрев траур по усопшему отцу Николая Александровича, поспешила справить свадьбу (а ведь на тризне не ходят в подвенечном!). «Издержалась, видимо, на платья для смотрин (она — из небогатых), теперь тревожится: царь раздумает жениться, найдет пару посостоятельнее». Не рекомендовали ей, бесстыжей, появляться на панихиде. Не послушалась, пришла. «Еще бы! Так и вьется возле изобильной государственной мошны и дворцовой коробушки, полнехонькой любвеобильных Распутиных и воинственных Орловых!» Приписали новоявленной Данае, якобы чаявшей потоков золотого дождя, а на деле метавшейся меж европейски сервильным мсье Филиппом и обманчиво нараспашку голосящими о своей простоволосости (с показной, которая хуже воровства, открытостью) бабами-бабарихами — такое, чего царица и в помешательстве не могла измыслить: «Дева Мария понесла от Всевышнего, я отяжелею — от Святого Духа». (Заодно исподволь ущипнули государя: не дотягивает до высочайшего божественного детородного уровня!)

Дармштадтская посланница к тому ж ненароком оскорбила память почившего Александра Александровича, назвав его (в русле всепридворного окличивания-оживотнивания) Волом. («Принизить Глыбу, Скалу, Утес — до Буйвола! Но последовательно вытекает: коль папаша — Вол, сынок — Теленок!») После этой воловьей эпитафии загалдели громче: «Брунгильда!» Разнеслось: «Аликс Гессен-Дармштадтская вслед за гробом свекра пожаловала в Россию — не жди добра». Подхлестнули материнский ее испуг: в России «сглаз» — широко распространенный и повсеместно практикуемый народный обычай, дабы не повторить кокосовый казус-выкидыш и не родить (опять курам на смех!) волосатый орех («все скорлупки золотые», сказано у Пушкина, но о шестипалости у него речи нет), надо облечь наследника именем-щитом, оно не допустит порчи.

Царица купилась: «Нареку Алексеем — созвучно Алисе и означает «защитник».

Распотешила никчемников и никчемниц до колик и дала повод продолжить потраву: «Алексеев искони не жаловали на Руси — Петр Первый убил сына Алексея, Алексей Михайлович как правитель был слаб».

«А если Александр?»

«Второй? Был взорван. А Первый сбрендил. Ушел из дворца босоногим. Принял участие в заговоре против отца — Павла Петровича Первого. Хотите, чтобы отпрыск злоумышлял против отца, то есть вашего богоносного мужа? Или братьев его? Тогда сразу повеличайте Гамлетом. А мужу влейте в ухо яд. Такое вам присуще».

Государыня сказала: «Будет Дмитрий. То есть принадлежащий Деметре, богине плодородия».

Но камни для того и подбрасывают в огород, чтоб о них спотыкались: «Запамятовали, что произошло в ? Бедного царевича пронзили ножом. А у нынешнего великого князя Дмитрия Павловича мать скончалась при родах… Если не любо жить, имя «Дмитрий» — сгодится».

«Тогда Павел».

Это вызвало у советчиков заливистый нервно-взбудораженный смех: «Куда конь копытом — туда рак клешней! Павел Первый, уже упоминалось, был удушен! Нынешний великий князь — отец оставшегося без матери Дмитрия Павловича, схоронил жену, спутался с искательницей высокого положения и богатств! Возможно, вам импонируют такие устремления, но цесаревич страдать из-за них не должен».

Царица вышла из себя: «Пусть будет Николай! В переводе с греческого — победитель народов!»

Не устроило никого: «Не надо с греческого транскрибировать. Дались вам греки! А у евреев не принято давать сыну имя здравствующего отца. Только если отец преставился, тогда можно. Дашь одинаковые имена — кто-то из двоих убудет из списка живых».

У царицы сдвинулся ум за разум: «При чем евреи?»

«Как при чем? При том, что они в Российской империи — хоть и за чертой оседлости и не имеют права оттуда высовываться, нация неглупая, приметливая, если избегают называть отца и сына одинаково, то и нам не пристало. Сопоставьте: Александра Третьего («Вола» по-вашему) звали Александром Александровичем — и что хорошего? Папаша его взорван, сам скончался до срока»…

Обер-прокурор Синода Константин Петрович Победоносцев прямо выложил: «Лучше не придумать. Ни с какой стороны не подкопаешься, исконно наше».

«В память об Иване Грозном?!» — этого она не хотела.

«А что? Сильный государь. Вольнодумных новгородцев топил тыщами, особо опасных врагов на кол сажал».

«И сына своего порешил. Невестку избил. Которая была на сносях».

«Случаются в семьях размолвки…».

«Будет Алексей!» — топнула ножкой царица.

С той поры ей впрямую не прекословили, но скрытно заушали. Константин Петрович (уже неизлечимо больной) скрипел рассохшимся дискантом: «Не принесет имя счастья ни обладателю, ни Руси».

Источник