А зоны здесь дикие: откровения бывшей узницы женской колонии, где отбывают срок знаменитые преступницы

Следственный комитет в конце прошлого года сообщил о задержании начальника ИК №1 Владимирской области Александра Муханова по обвинению в получении взятки. Вину он, по официальным данным следствия, признал и во всем раскаялся.

ИК №1, расположенная в поселке Головино, — женская. Это та самая колония, где отбывают наказание журналистка Александра Баязитова, бывший член правления «Интер РАО» Карина Цуркан, блогер Елена Блиновская. А еще эта колония часто фигурирует в судебных материалах. Один из исков против нее — о признании незаконным взыскания за снятую во время обеденного перерыва косынку — дошел до Верховного суда РФ. Верховный суд на днях отказал в иске, и теперь арестантка готовит обращение в Конституционный суд.

Что происходило в этой колонии, почему наложенные там взыскания теперь являются предметом рассмотрения главного суда страны — в материале обозревателя «МК».

«Ходили босиком по территории»

Осенью прошлого года СК России по Владимирской области официально сообщил: задержан начальник ФКУ ИК-1 по обвинению в совершении преступления, предусмотренного п. «в» ч. 5 ст. 290 УК РФ («Получение взятки в крупном размере»). Взятку в сумме 150 тысяч рублей, как установило следствие, ему дала осужденная за перевод на участок работы с облегченными условиями труда. «В ходе допроса он признался в совершении преступления», — говорится в официальном пресс-релизе ведомства. Расследование, по нашим данным, завершено, и скоро обвинительное заключение будет передано в прокуратуру. Александр Муханов, как признавший вину и давший изобличающие себя показания, может претендовать на мягкий приговор.

Но является ли случай получения взятки единичным для этой колонии? Бывшие осужденные Владимирской колонии №1 не уверены. Одна из таких — Анастасия Колосова. Она уже несколько месяцев на свободе, но продолжает судиться с колонией. Ей важно доказать, что взыскание на нее наложили незаконно и препятствовали ее выходу из колонии на принудительные работы и условно-досрочно.

— Анастасия, вы в какой период там были?

— С апреля 2023-го по август 2025 года.

Предваряя ваши вопросы, расскажу коротко о себе. Я человек далекий от криминала, архитектор по образованию, руководила фирмой. Впервые привлекалась, дело «экономическое» (статья 159 УК РФ «Мошенничество»), приговор — два года и шесть месяцев колонии общего режима. Отбыла срок полностью.

— Как вас встретили в колонии?

— Собрали всех вместе, объяснили, на что мы имеем право. Четко, конкретно, быстро.

— И на что, по мнению сотрудников, вы имели право?

— Не поднимая головы шить. Не вступать ни в какие споры с администрацией.

Я думаю, что во многих женских колониях некоторые сотрудники примерно так представляют себе права осужденных. Такой вывод я сделала, пообщавшись с женщинами, которые были в учреждениях разных регионов.

Обычно всех новеньких быстро распределяют по отрядам, но нас держали на карантине две недели.

— Почему?

— Мест не было. Хотя рассчитана колония на 1200 человек и на тот момент было около 750 женщин. Дело в том, что одно здание тогда находилось в аварийном состоянии, его ремонтировали. К тому же, по меркам колонии, мы были очень большим «заездом» — 35 человек.

— Какие женщины были в вашем отряде?

— Совершенно разного социального статуса, уровня культуры и образования, в возрасте от 18 до 65 лет. В колонии, кстати, есть отряд для пенсионеров: как только у осужденной в ИК наступает пенсионный возраст, ее переводят туда.

Что касается статей, по которым отбывают наказание женщины, то это в основном 228, 105 и 159 УК РФ. То есть наркотики, убийство и мошенничество.

— Есть там осужденные с психическими отклонениями?

— Да, и достаточно много. Процентов 10, по моим наблюдениям. Такая осужденная может встать среди ночи, пойти гулять босиком по территории колонии. Куда она пошла, мы не можем знать, потому что если мы встанем с кровати и пойдем за ней — зачтут как нарушение режима. А им не засчитывали. Сотрудники понимали: их действия — последствия психической болезни. В ШИЗО их тоже старались не сажать. Психиатра в медчасти не было, как и других врачей-специалистов.

В нашем отряде была одна нездоровая психически девушка, которую выводили на работу. После того как она попыталась воткнуть ножницы в другую осужденную, ее к производству больше не допускали.

«Что мне снег, что мне зной...»

— Как проходит день осужденной, попавшей в эту женскую колонию?

— Подъем в пять часов утра.

Заправляем кровать. Идем в туалет, умываемся (всегда большая очередь). Все нужно делать быстро.

5.30 Построение, зарядка, проверка.

6.00 Завтрак.

6.40 Начало работы. Все должны быть на рабочих местах в цеху.

12.00–12.40 обед (за короткий перерыв не все успевали покушать, потому что, напомню, накормить нужно почти 800 человек).

12.40–14.30 Работа в цеху.

15.50–16.50 Лекция. Нам никто ничего не рассказывал, мы просто включали телевизор и смотрели.

18.00 Ужин.

Надо сказать, что обычно еда сильно отличается от той, которая появляется на столах, когда приезжает проверка. А про проверку вся колония знала заранее. Про то, что прокурорская проверка будет в декабре, нам сообщили еще в сентябре.

После ужина — работа на территории. Если на дворе зима, мы брали ломы и кололи лед.

21.00 Отбой.

И снова подъем в 5 утра...

— Что из этого самое тяжелое для женщины?

— Тяжело стоять на проверке, когда холодно или льет дождь. Однажды нас в ливень выгнали на плац, и мы стояли минут 30. Без зонтиков, без дождевиков (где их взять-то?). Многие и без того были простужены, а на следующий день совсем слегли. У меня поднялась высокая температура, но когда я попросила градусник, получила отказ: «Не придумывай, иди работать».

Тогда в колонии работали из последних сил даже женщины с онкологией.

— Вы трудились на швейном производстве?

— Да, причем работать стала на следующий день после того, как меня заселили в отряд. Без обучения сразу поставили шить спецодежду.

— Вы умели шить?

— Нет, никто из нас, новеньких, не умел. Но если не хочешь в ШИЗО (штрафной изолятор) или в СУС (строгие условия содержания), научишься хоть как-нибудь. Норму не делаешь — грозит взыскание за недобросовестное отношение к труду.

А еще начальник отряда сразу объяснила, что в колонии предусмотрены переработки. Если кто-то отказывается, то он не может пройти в «жилую зону» (барак) и должен оставаться снаружи, под открытым небом в любую погоду (хоть мороз, хоть дождь). У меня рабочий день был с 6.40 до 14.30. Так вот предполагалось: или я продолжаю работать до 18.00, или с 14.30 до 18.00 нахожусь вне помещения. «У нас такие правила». Я на это ответила, что это незаконно и что у меня есть адвокат. В итоге никто не препятствовал мне находиться в «жилой зоне» после работы.

— А если женщина не имеет адвоката или если она робкая?

— Такая могла до вечера на морозе стоять. В тот момент, когда я была в колонии, если осужденная отказывалась оставаться на переработки, то ей еще перекрывали доступ в комнату принятия пищи (находится в бараке) и комнату хранения продуктов питания (там же). Графики работы этих комнат составляла начальник отряда. У нас они, например, были открыты с 5 утра до 5.15, с 17.00 до 17.40 и с 20.20 до 20.45. Как могут успеть выпить чаю, поесть за такой короткий промежуток времени 65 человек?! Тем более что площадь каждой комнаты не более 9 квадратных метров. Слава богу, что в июле 2025 года администрация аннулировала эти графики и комнаты перестали закрывать.

— Кто-то скажет, что шить — не такая уж тяжелая работа. Вы что таким бы ответили?

— Осужденная не может отказаться от работы, если ей нездоровится. У одной девушки в нашей смене была сильнейшая аллергия на ткань (думаю, та чем-то пропитана). Вы думаете, ее переставили на другой участок работы? Нет. Она хорошо шила и должна была, по представлению администрации, продолжать шить. Ей вечером уколют лекарство против аллергии, а утром ведут к швейной машинке. У другой женщины, которая гладила эту ткань, через месяц выпали три передних зуба. Она жаловалась, что не может дышать испарениями, которые выделяются при глажке. Плакала. Но и ей никто участок работы не стал менять.

В последнее время при мне стало можно выписывать взыскания за невыполненный план не за месяц, а за день.

Каждый раз, когда к осужденной приходит адвокат, — это потенциально взыскание для нее. Почему? По закону есть право общаться с защитником 4 часа. Соответственно, осужденная не работает эти 4 часа и не выполняет план.

— В женской колонии не обойтись без гинеколога. У вас был такой специалист в медчасти?

— Нет. У нас был один терапевт, попасть к которому на прием довольно сложно. Когда начались судебные заседания по моему иску к колонии, то пошли проверки, стали приезжать врачи — гинеколог, хирург, стоматолог и другие. Но знаете, какой первый вопрос задавал женщинам «приезжий» стоматолог? «Как долго тебе осталось?» Если год-два, то предлагал потерпеть, потому что он только удалял зубы.

— Вывозили больных в гражданские больницы?

— В самых крайних случаях. Объясняли, что нет конвоя.

— А гражданских медиков в колонию пускали?

— Не знаю таких случаев. Видимо, это тоже было сложно, потому что возникает проблема с обеспечением мер безопасности. В колонии очень мало сотрудников. А те, кто работает, в основном использовали в качестве воспитательных мер психологическое давление.

— Не могу не спросить про книги. 

— Библиотека в колонии большая. Книги можно было получить без проблем, часто выдавали даже не по две, а по три. Но в 2024 году почему-то перестали выдавать детективы. Был момент, когда изъяли христианскую литературу какого-то конкретно издателя. Ну и многое зависело от личности осужденного. Отдельным женщинам — например Карине Цуркан — чинили препятствия в праве читать ту литературу, которую они хотят.

«Воспитательный» момент

— При вас в колонию доставили журналистку Александру Баязитову?

— Да. Она подошла ко мне (видимо, ей кто-то подсказал, что я могу совет дать, поддержать) буквально на следующий день с вопросом: «Как тут?» Я ответила: «Сама все увидишь».

Александра — большого размера, одежду ей не смогли подобрать. Какое-то время она выходила на общее построение в колготках (они не прозрачные, похожи на лосины). Это нас шокировало, конечно.

В колонии в принципе проблема с одеждой. Могли не выдать халат или косынку. Предполагалось, что я должна где-то сама раздобыть. Например, сшить, попросить у других осужденных (были такие, у кого «излишки» вещей) или написать родным, чтобы прислали. 

Помню, когда наступили холода, зимней обуви не выдали. Я попросила, чтобы мне прислали из дома сапоги типа угги — видела, что некоторые осужденные в таких ходят. Прислали. Но сотрудники отказались мне их выдавать. Пришлось спорить с ними. «Я хожу в осенних ботинках, а уже снег выпал. Или отдайте угги, или обеспечьте обувью». В итоге угги выдали, но сказали, что у меня есть 2 недели, чтобы мои родственники прислали другую обувь, по утвержденному образцу. 

— Когда Баязитова поступила в колонию, что-то изменилось к лучшему? Все-таки к ней и, соответственно, к ИК много внимания было обращено.

— Ничего не поменялось. Хотя никто не хотел скандалов, конечно.

Знаю, что Баязитову вызывал начальник отряда. Задал ей вопрос, насколько она спокойно планирует сидеть. Ей сразу разрешили ходить в душ (в каждом отряде есть душ, но нужно заслужить право им пользоваться).

Когда у нее появилось право на смягчение наказания, сотрудники администрации предложили ей не направлять ходатайство в суд, а подождать. Пообещали выдать благодарность, которая бы сыграла положительную роль при вынесении судом решения. Время шло. Благодарность ей так и не выдали, хотя она участвовала в культурно-массовых мероприятиях колонии. Не имея благодарности, она подала ходатайство на ПТР, и суд ей, вполне ожидаемо, отказал.

Баязитовой было очень тяжело. Она приняла условия, которые диктует колония. Саша пыталась наладить отношения с администрацией, и ей позволили подать прошение об УДО. Более того, суд ее поддержал. Но прокурор прислал возражения. Это похоже на какую-то методику. Кстати, довольно распространена практика, когда в последний день перед вступлением решения в силу подается протест и осужденную не освобождают. 

Баязитова устала. Она держится, насколько это возможно.

— Благодарность в колонии заработать сложно?

— Своими силами сделать это было невозможно.

— А как можно?

— Записаться на прием к руководству. Мне написали, сколько это стоит, но я отказалась.

— Вы знаете женщину, которая дала взятку экс-начальнику колонии Муханову?

— Да, она сама — бывшая осужденная. Передала деньги для того, чтобы он перевел ее подругу, которая находится в колонии, в облегченные условия. Он деньги взял. И, соответственно, его тоже взяли.

— Зачем она это сделала?

— Осужденные очень сильно устали. Не то чтобы от Муханова, а от системы. Никто не говорит, что колония должна быть как пионерский лагерь. Но мы хотим, чтобы закон соблюдался. Потому что возникает вопрос: если сотрудники его не соблюдают, то что вы хотите от осужденных?

Многие женщины действительно из кожи вон лезли, зарабатывая благодарности, чтобы выйти хоть немного раньше. У кого-то из них дома маленькие дети, у кого-то больные родители. Но их обманывали, им не давали эти заветные благодарности. И суд отказывал в итоге в смягчении наказания. Женщина оставалась, чтобы дальше шить и шить, и просто с ума сходила от бессилия и отчаяния. Все это было много раз на моих глазах. При этом некоторые быстро и без труда освобождались. Полтора года назад в колонию приехала женщина. Она пробыла всего полгода, ей вынесли благодарность, и она ушла на принудительные работы (ПТР). Так вот знаете, за что была благодарность? За то, что она создала клумбу, ухаживала за ней. Когда ей задали вопрос: «Где располагается клумба, за которой вы ухаживали?» — она не смогла ответить. А осужденная, которая действительно ее создала и пять лет за ней ухаживала, благодарность не получила и осталась в колонии. Мы все были свидетелями этой несправедливости.

А сколько историй, когда осужденная подает ходатайство об УДО и тут же у нее появляются взыскания!

— Вы лично часто общались с начальником колонии, ныне обвиняемым по делу о взятке? 

— В момент, когда мы приехали, начальником колонии был Устинов, но мы его практически не видели. А уже осенью пришел новый начальник колонии Муханов. Но и его я практически не видела. Единственное мое с ним взаимодействие было спустя год, когда уже начались мои суды против ИК. Увидев меня, он достаточно громко сотруднице сказал что-то вроде: «Ее идиоты думают, что у них что-то получится?» Как я поняла, речь шла о моих адвокатах.

— Один на один с ним не разговаривали?

— Нет. Отдельные сотрудники колонии мне предлагали с ним выйти на контакт, переговорить на тему того, могу ли я уйти либо на УДО, либо на ПТР за определенную плату. Основное условие — отозвать из суда мой иск к колонии.

— А что за иск, который вылился в череду долгих судебных процессов против колонии?

— Я оспаривала наложенное на меня устное взыскание за то, что сняла косынку.

Вот как было дело. Я работала в цеху. Мастер крикнула, что у нас обеденный перерыв. Наручные часы, как вы знаете, теперь запрещены осужденным. Так что время мы не знаем, ориентируемся на слова сотрудников. Я выключила швейную машинку, сняла косынку. Как, в общем-то, делала все предыдущие 10 месяцев — и не только я.

В раздевалке я надела зимнюю шапку, чтобы дойти до столовой. Это была зима, февраль.

И вот то, что я сняла косынку, было признано нарушением. Меня вызвали на дисциплинарную комиссию. Я оказалась не единственная, кто получил взыскание за косынку. Нас было, по-моему, 6 человек. Причем, что парадоксально, все они выполняли норму и как раз должны были подать прошения на ПТР или УДО.

— Таким образом, взыскание за снятую косынку стало препятствием для освобождения?

— Да.

— Звучит, если честно, как бред...

— Сотрудники ссылались на новый приказ начальника колонии «Об утверждении формы одежды осужденных в учреждении». Он издал его 11 января 2024 года. А 15 февраля уже собрали комиссию по первым осужденным, кто нарушил правила ношения одежды, утвержденные этим приказом.

Комментарий юриста:

— Мы считаем, что начальник учреждения в принципе не имеет права утверждать форму одежды осужденных. Это полномочия ФСИН России или его регионального управления. Муханов своим приказом ввел круглогодичное ношение косынки. Причем как элемента формы одежды. Согласно этому документу косынку круглогодично следует носить не только на производстве, но и вообще на территории всей колонии. Это, по-нашему, абсурд.

Адвокат подал иск в Октябрьский районный суд города Владимира с требованием признать устный выговор незаконным. Больше полугода шел процесс, в среднем по 2–3 заседания в месяц. Это само по себе удивительно, обычно такие иски разбирают за один раз за 15 минут. А все потому, что защита запросила видеозаписи и фотоматериалы, относящиеся как к якобы совершенному нарушению, так и к процессу наложения взыскания. У нас на руках оказался протокол решения дисциплинарной комиссии.

Комментарии юриста:

Согласно УИК дисциплинарная комиссия учреждения не наделена полномочиями налагать на осужденных взыскания. Она только может дать представление — переводить из одних условий в другие, признавать осужденного злостным нарушителем или нет. Но в разных регионах в разных учреждениях комиссии накладывают взыскания. Такая практика по всей стране. Вероятно, это просто стало традицией. Мы хотим ее оспорить в Конституционном суде.

— Почему было так много судов, а потом еще апелляция, кассация по делу о простой косынке?

— Потому что мы утверждали одно, а суды в решениях писали другое. Так, например, суд прописал, что я с самого начала была согласна с тем, что нарушила порядок, сняв косынку. Но это не так! Или мы предоставляли решение комиссии, а суд писал, что якобы взыскание наложил начальник отряда.

И вот в такой странной формулировке дело дошло до Верховного суда РФ, который мне отказал.

Комментарии юриста:

В определении судьи Верховного суда об отказе в передаче кассационной жалобы Колосовой на рассмотрение коллегией Верховного суда говорится, что взыскание в виде устного выговора к ней применено начальником отряда, доведено ей до сведения начальником исправительного учреждения. Но это не соответствует приобщенным к материалам дела письменным доказательствам и показаниям на суде начальника отряда.

В ИК-1 Владимирской области, как мы выяснили, существовало неформальное, но очень жестокое требование администрации к осужденным женщинам — не обращаться без согласования в суд с ходатайствами об изменении наказания с лишения свободы на принудительные работы либо о применении УДО в установленные законом УК РФ сроки (отбытие 1/3 наказания и 1/2 наказания). Тех, кто это не соблюдал, старались на чем-то подловить и наказать. Например, косынка, снятая в обед, или невыполнение нормы выработки швейной продукции, несмотря на наличие больничного или нехватку материала. Эта незаконная практика и породила коррупцию.

Для меня дело принципа доказать, что взыскания и выговоры часто накладываются без оснований. Я уверена, что несправедливость со стороны администрации учреждения никаким образом не может быть воспитательной мерой. Она не служит профилактике, не способствует тому, чтобы женщина больше не попадала за решетку. Наоборот, несправедливость озлобляет, ожесточает.

Сейчас в ИК новый начальник. Как говорят, он самый адекватный из всех, кто руководил колонией последние годы. Сотрудники стали соблюдать закон. Дай-то бог.

Когда я освободилась, со мной начали связываться матери осужденных, которые остались в колонии. Спрашивали: как там? Я им говорю как есть, правду. Не считаю, что нужно обманывать или приукрашивать. И вы знаете, они успокаиваются. 

Я очень много горя видела в колонии. Я видела там и смерти. И другие осужденные это видели. Но это просто путь. И я знаю по меньшей мере пять девушек, которые полностью изменились. Они самостоятельно приняли решение, что не вернутся за решетку, что обязательно закончат высшее образование, обязательно пойдут работать. Изначально они совершали преступление, связанное со сбытом наркотиков, от безысходности, от потери себя. Теперь они знают, что они хотят. Вот это очень важно.

— То есть тюрьма все-таки перевоспитывает?

— Человек, столкнувшись с чужим горем, сам себя перевоспитывает.