Русский Ташкент

Аналитический портал «Евразия.Эксперт» представляет цикл партнерских материалов журнала «Хан-Тенгри». Журнал «Хан-Тенгри» издается Институтом исследований и экспертизы ВЭБ с 2019 года. Его миссия – сохранение, осмысление и актуализация исторической и культурной общности России и стран Центральной Азии, а шире – всего евразийского пространства. Особенностью журнала выступает работа преимущественно в публицистическом жанре, который позволяет объемно продемонстрировать культурно-исторические связи народов наших стран.

– Татьяна Федоровна, вы автор исследования, посвященного одному из членов талантливой семьи Бенуа – так сказать, Бенуа-ташкентскому или Бенуа-туркестанскому, архитектору Алексею Леонтьевичу Бенуа (1838 – 1902). С чем был связан ваш личный интерес к этой теме?

– Во-первых, я родилась в Ташкенте, выросла там, окончила школу, там жили мои предки с конца XIX века. То есть, этот город мне – не чужой. Во-вторых, к моему удивлению, даже среди образованных жителей российских городов мало кто представляет себе, чем был Русский Туркестан до 1917 года, кто там жил, откуда эти люди взялись, чем они занимались и что создали. Собственно, об этом я и написала: о том, что в Ташкенте создался определенный круг выходцев прежде всего из Петербурга и Москвы, которые и создали этот Туркестан, в общем. Создали вот эти современные города – Ташкент, Фергану (бывший Скобелев), Самарканд.

– А как их создавали? Это же древние города – Самарканд, Ташкент…

– Да. Туземные, как тогда говорили, города оставались нетронутыми, в них русские никак не внедрялись, эта культура полностью сохранялась. А рядом строился европейский город с европейским, большей частью, населением. То есть, была такая двухчастная структура: «Старый (Туземный) город» и «Русский город». Соответственно, население туземного Ташкента и Самарканда продолжало сохранять традиционный образ жизни, тогда как русский Ташкент пытался продолжать традиции столичной городской жизни, насколько это было возможно. А вот в советское время это разделение намеренно уничтожалось, все перемешивалось и трансформировалось в соответствие с советскими идеалами.

Тут любопытно, что сам Петербург в плане культурного уровня населения понес катастрофические потери – и в тридцатые годы, когда из него перевели в Москву последние столичные учреждения, такие как Академия Наук, и, особенно, во время войны. А в Ташкенте этот культурный слой сохранился и даже приумножился: в блокаду как раз там спасались от голода и немцев многие деятели петербургской культуры, многие из них остались в городе и после войны.

– И как выглядел А.Л. Бенуа в этом свете? И, кстати, как сориентироваться в плане его положения на родословном дереве семьи Бенуа, где, к тому же, циркулировали одни и те же имена – Леонтий, Николай, Александр, Алексей?

– История у него довольно сложная. Наш А.Л. Бенуа – это внук Леонтия Николаевича Бенуа, основателя рода русских Бенуа, кондитера императрицы Марии Федоровны. Отец Алексея Леонтьевича был железнодорожным чиновником, то есть, в своей ветке – Алексей первый, кто ступил на художественное поприще. Соответственно, он – племянник архитектора Николая Леонтьевича Бенуа, много строившего в Петергофе, и двоюродный брат его сыновей: архитектора Леонтия, театрального художника Александра и акварелиста Альберта Николаевичей.

Алексей Леонтьевич окончил обучение в Императорской Академии Художеств в 1865 году, получив звание «свободного художника», что означало отсутствие присвоенного классного чина согласно Табели о рангах, который давался тем, кто получил при окончании Большую или Малую Золотые либо Большую Серебряную медали. Малая Серебряная медаль или звание «свободного (внеклассного) художника» подтверждали квалификацию, освобождали от податей и воинской повинности. В общем, можно было работать по специальности, но делая карьеру с самых низов. Логически оправданным в этой ситуации выглядит попытка делать карьеру архитектора в Туркестане – напомню, Ташкент был взят войсками Черняева как раз в 1865 году.

– А чем он до этого занимался?

– Про его первые годы по выходу из Академии мы ничего не знаем. Никакие его постройки в России нам не известны. У нас вообще прискорбно мало сведений о его биографии. Не знаем, в частности, где он похоронен, что стало с его семьей. То, что мы с моим коллегой, Эдуардом Ждановым, смогли найти, было с благодарностью встречено нынешними представителями семьи Бенуа, объединившимися вокруг музея Бенуа в Петергофе. Они говорили, что «это единственная ветвь Бенуа, о которой мы ничего толком не знаем».

– А умер он…

– В Красноводске (сейчас – Туркменбаши), куда был переведен из Ташкента.

– Он там что-нибудь построил?

– Да. Великолепный железнодорожный вокзал. Он, несомненно, был талантливым человеком, но, видимо, не обладал необходимой собранностью, что ли – и потому не сделал яркой карьеры.

Туркменбаши, железнодорожный вокзал.

– Хорошо. А когда он попал в Туркестан?

– В феврале 1874 года в канцелярии Туркестанского Генерал-Губернатора – бумага об определении его на службу, и в июне А.Л. Бенуа на службу принят. В феврале 1875 года назначен членом Сыр-Дарьинской строительно-дорожной комиссии, занимавшейся застройкой Ташкента. Весной того же года он откомандируется в г. Верный (сейчас Алматы), где работает два года, затем возвращается в Ташкент. Но уже в начале 1879 года покидает госслужбу «по семейным обстоятельствам» (тогда же он предпринял неудачную попытку заочно сдать экзамен на звание «классного художника 3-й степени», что могло бы дать ему право на занятие более высоких должностей в госструктурах).

Похоже, он действительно был довольно неуживчивым человеком, что чувствительно сказывалось на службе. Тем не менее, А.Л. Бенуа остался в Ташкенте, зарабатывал частными заказами, и в конце 1882 года вновь был принят на госслужбу, на должность младшего архитектора Заравшанского округа. Он уезжает в Самарканд и работает там четыре года. Потом, в конце жизни, как я уже сказала, он был переведен в Красноводск (ныне Туркменбаши) в качестве архитектора тамошнего таможенного округа.

– Так. И что из его работ сохранилось до нашего времени?

– Прежде всего, дворец Великого Князя Николая Константиновича Романова (1891) в Ташкенте, спроектированный совместно с В.С. Гейнцельманом. Точнее говоря, мы толком не знаем, какая доля в этой работе принадлежит Бенуа, а какая – Гейнцельману. Вильгельм Соломонович очень много строил в Ташкенте, и вообще в Туркестане, куда он приехал тогда же, когда и Бенуа: в 1874 году, был моложе на 13 лет, но заметно удачливее в плане государственной службы – дослужился до чина действительного статского советника. Бенуа был у него в подчинении.

Я предполагаю, что Бенуа, как выпускник Академии Художеств, в большей степени отвечал за эстетическую, художественную сторону проекта, этому имеются свидетельства, тогда как учившийся в Институте Гражданских Инженеров (нынешний СПбГАСУ, где я руковожу кафедрой) Гейнцельман в большей степени брал на себя строительную, инженерную сторону.

– А что там сейчас?

– При советской власти там был дворец пионеров, потом музей. В годы независимости Узбекистана – Дом приемов МИД Узбекистана, сейчас опять реконструируют для каких-то других целей. Меня даже приглашали в качестве консультанта, но не сложилось.

– Так. Еще какие постройки?

– Евангелистско-лютеранская церковь (Кирха) в Ташкенте (1899), это была улица Жуковского, сейчас – Садыка Азимова. Сейчас это действующий храм, в советское время была музыкальная школа. Когда я была маленькой, мы как раз жили рядом, в то время там все было закрыто, заколочено, мы, помню, любили там лазать, играть в средневековый замок. Сторож нас гонял. Потом – здание учительской семинарии. Его благополучно снесли в 90-е годы. Слишком сладкая локация у него была. Ну и конечно – дворец эмира Бухарского в Кагане (до 1917 года – Новой Бухаре). Это как раз то, о чем я уже сказала: рядом со старинным городом – Бухарой – русские власти строили новый, европейский. Там располагалась резиденция российского дипломатического представителя в Бухарском эмирате, бывшим протекторатом Российской империи, там же эмир распорядился построить и себе резиденцию.

Каган, дворец эмира Бухарского.

– Да, я читал: предпоследний Бухарский эмир ожидал визита императора и собирался принимать его в Новой Бухаре. Тем более, он вообще не любил бывать в своей столице.

– Алексей Леонтьевич проектировал и строил множество самых разных сооружений: железнодорожные вокзалы, церкви и часовни, жилые дома, отдельные галереи, залы для анатомических театров, ограды – вплоть до «номерных столбов на мостах и шоссейных дорогах» или «караулки для двух шоссейных сторожей». Кроме того, участвовал в реконструкции «чужих» сооружений – таких, как Ташкентская мужская гимназия. Из отклоненных заказчиком проектов Бенуа стоит отметить проект здания Ташкентской городской думы. И еще одно интересное сооружение, бывшее достопримечательностью Ташкента – созданный для туркестанской сельхозвыставки 1909 года изящный, в мавританском стиле павильон, сохранявшийся по крайней мере до 90-х годов прошлого века – там в советское время продавали цветы.

– В какой степени наследие Бенуа было изучено, каталогизировано?

– В советское время вся информация была собрана и каталогизирована в УЗНИИПИР, где я работала, он подчинялся Минкульту Узбекистана. Архив был колоссальным. Но потом институт закрыли, специалисты разъехались. Архив передали структуре, называемой «Меъмор». Там он и лежит. Но доступ крайне затруднен, как и в любых архивах Узбекистана. Какая-то работа и сейчас ведется, проводятся конференции, что-то публикуют. В одной конференции я участвовала дистанционно в прошлом году.

Но, кстати, у нас, в ГАСУ, в архиве кафедры истории и теории архитектуры, я нашла интересные документы, касающиеся Туркестана. Например, относящуюся к 1905 году публикацию обмеров Гур-Эмира, выполненных Щусевым и Плетневым. Или огромное количество материалов т.н. Самарской экспедиции, объехавшей всю Среднюю Азию – там фиксации фрагментов памятников, зарисовки орнаментов.

– Хочется теперь поговорить об этой русской архитектуре Средней Азии в целом. Есть ли у нее какая-то собственная специфика? Скажем, какие-то ориентальные мотивы или что-то еще? С другой стороны, похожа ли она на британскую колониальную архитектуру того времени? Вот оказываешься в самых разных местах: на Кипре, в Израиле, в Бирме, в Египте – и видишь, что, ага, здесь была британская колония…

– Я как раз писала об этом. В целом, рубеж XIX – XX веков – это увлечение «историзмами», когда архитектура в своем поиске новых форм, новой стилистики, обратилась к переработке старых архитектурных традиций.

«Русский» Самарканд.

– То есть, все то, что у нас называется модерном…

– Да. Это в полной мере – историзм. У нас в Питере обращаются к скандинавским мотивам. В Средней Азии же присутствует в этом плане все: старорусские мотивы, ориентальные, с воспроизведением каких-то форм местного зодчества, неоготика – и это подается как традиция петербургского зодчества. С поправкой на масштабы – там все камерное, менее высотное. Скажем, в том же Ташкенте самой высотной доминантой был католический костел. Иными словами, характерны все нео-стили. Даже, наверное, можно какие-то следы неоклассицизма найти где-нибудь в Ташкенте.

– И насколько масштабным было это явление? Я имею в виду, насколько много архитекторов во всем этом приняло участие?

– Достаточно масштабным. Могу порекомендовать книжку моего учителя, заведующего кафедрой теории и истории архитектуры ТашПИ, где я училась в аспирантуре, Владимира Анатольевича Нильсена «У истоков современного градостроительства Узбекистана (XIX – начало XX веков)». Кстати, про колониальный стиль. Из моей семейной истории. Когда семья прадеда приехала в Ташкент (прадеда назначили помощником военного губернатора Самарканда), его временно поселили в особняке князя Шаховского – у меня есть фотография, где они все вместе с Шаховским – так вот, этот дом построен в таком стиле ориенталь: две башни, арочный портал… И когда я работала в реставрации, нам именно этот дом пришел в качестве объекта реставрации! А в детстве меня бабушка водила в этот дом – он был заколочен, слегка разрушенный. Бабушка говорила: вот разрушенный балкончик – дед чуть с него не свалился.

– Этот дом цел?

– Говорят, его уже снесли. Он находился на территории генерал-губернаторской дачи. Резиденция генерал-губернатора была на Соборной площади (потом Красной, сейчас Мустакиллик), а летом он переезжал на набережную Салара, и вот на этой территории еще построили особняк Шаховских. А вообще люди там, в Туркестане, собирались замечательные – великий князь Николай Константинович для своих разнообразных проектов (мелиоративных, хлопководческих, образовательных, культурных) привлекал очень ярких специалистов.

– И как долго эти замечательные люди и их потомки преобладали в Ташкенте?

– Я думаю, значимый рубеж – землетрясения 26 апреля 1966 года. Тогда в город «понаехало» много народу, сильно уступавшего, так скажем, в культурном потенциале. Город сильно разросся и эта «петербургская прослойка» как бы растворилась. Но в центре Ташкента еще долго сохранялись особнячки, эту часть города называли «дворянским гнездом».

– А как это все проявилось через общие градостроительные идеи, реализованные в Ташкенте? Скажем, когда появился первый генплан города?

– Сразу после завоевания края. Сначала это была работа военных инженеров. Строили крепость. Был огромный Старый город, построенный по законам среднеазиатского градостроительства. В стенах, со множеством ворот, внутри махалли, мечети, площади, главные улицы. Сам город был очень древним, но в таком виде он примерно с XVI века. И уже в конце XVIII – начале XIX века, когда Ташкент попал под власть Кокандского ханства, появилась кокандская Урда – цитадель на левом берегу Анхора, вне стен Старого города. А когда пришли русские, они построили русскую крепость, напротив. Строят маленький дом генерала Черняева, а рядом – город-лагерь с перпендикулярной сеткой улиц. Это все укладывалось в границы нынешней площади Мустакиллик. Это, можно сказать, первый генплан, его авторы – военный инженер, кажется, Колесников его фамилия.

А дальше имела место, так сказать, вторая волна. Это уже при генерал-губернаторе фон Кауфмане Константине Павловиче. Возникает трехлучие, как у нас в Петербурге: Гороховая, Невский, Вознесенский. В Ташкенте это проспект Мустакиллик (Лагерная ул., затем Пушкинская), ул. Махтумкули (Саларский пр., затем Кауфмановский пр-т, затем пр-т Карла Маркса) и улица Истикбол (Куйлюкская, затем Куйбышева). На границе той первоначальной сетки возникает сквер, и от него эти три луча.

Сквер этот сейчас называется Сквер Амира Тимура с соответствующим памятником. В советское время там стоял памятнику Карлу Марксу и сквер получил название Революции. Но никто его так не называл – для ташкентцев он был просто Сквер. А до 1917 года там стоял памятник фон Кауфману и сквер назывался Кауфманским. Прелесть этого сквера была и в том, что там росли старые дубы, посаженные еще при Кауфмане – но при установке памятника Амиру Тимуру все там снесли, сквер превратился в огромный плац. Снесли здания вокруг – очень тактичные, уютные. Взамен построены огромные офисные комплексы структур узбекской власти. Сохранились там только здания университета: бывшие мужская и женская гимназии.

– Кто автор этого плана, этой изначальной структуры с тремя лучами?

– А.В. Макаров.

– А последующие генпланы?

– Был генплан послевоенный. В рамках политики стирания границ между старым городом и новым. Они ведь так и жили – каждый самодостаточно. В Старый город европейцы не ходили, а его жители не ходили в русский город. Так вот, в рамках этого стирания границ бывшую улицу Куропаткинскую продлили, пробив прямо через Старый город, по живому. Широченный проспект Навои тоже разрезал ножом старый город. В соответствии с тогдашними взглядами это была многополосная магистраль, с зеленью, арыками и зданиями в стиле сталинского ампира по обеим сторонам. Это был знаковый момент в градостроительной истории Ташкента. И следующий этап – это уже после землетрясения 1966 года. Старый город был разрушен – многое снесли и построили на его территории современный советский город.

– А то, что осталось – где медресе Кукельдаш…

– Это чуть-чуть совсем.

– Я когда там был в 1988 году, мне как раз устроила персональную экскурсию женщина-архитектор. Она водила меня по Старому городу, показывала, рассказывала, что там и где и как, а потом сказала, что на самом деле она вот здесь и здесь сама ни разу не была, а знает это место по аэрофотоснимкам.

– Да, мы туда редко ходили. Когда говорили «я поеду в Старый город», подразумевалось, что едут на рынок в Старом городе.

– Это который Чорсу?

– Да. И там всегда были свежие продукты. Прекрасное свежее мясо, очень дорогое, сухофрукты, овощи. Свое все, чистое, самое лучшее. Туда ездили за продуктами после зарплаты.

– А в обычное время на Алайский рынок?

– На Алайский. А еще у нас в каждом микрорайоне был свой базарчик, туда ходили. Но за мясом к празднику – это на Чорсу. Баранина 5 рублей за кг при обычной цене 1 руб. 80 коп – 2 руб. Вот это был для нас Старый город. А дальше, за рынок зайти – там уже страшно было, узкие беспорядочные улочки с дувалами… Там жили по своим традициям и законам. Там в моем детстве даже (правда, очень редко) можно было встретить старую женщину в чачване и в парандже.

Беседовал Лев Усыскин