В Театре имени Пушкина поставили "Идиота"
Сколько "Идиотов" развелось! - воскликнешь поневоле, изучая афиши московских театров. И на Малой сцене МХТ им. Чехова, и в Театре армии, и в Театре Моссовета. А теперь еще и в Театре им. Пушкина. Всюду идут спектакли по неисчерпаемому роману Федора Достоевского. Зачем же нужен "Идиот"?
В Театре им. Пушкина признаются: причина проста - время сейчас такое. Князь Лев Николаевич Мышкин - именно тот герой, которого нам сегодня не хватает. Блаженный, взявший на себя всю боль человеческую, ответственность за все грехи, - почти фантастический, но такой нужный в наше время персонаж.
Активно дружащий с классикой режиссер Сергей Тонышев сам сделал инсценировку знаменитого романа. Ее прочитал худрук Театра им. Пушкина Евгений Писарев и, переборов свои сомнения, дал добро на постановку. На главную роль выбрали 55-летнего Андрея Кузичева - хотя главному герою романа 26 (что, впрочем, зрителей совершенно не смущает). Роковой красавицей Настасьей Филипповной стала Евгения Леонова. А экзальтированную Аглаю Епанчину сыграла Вероника Сафонова.
В трехчасовое полотно "Идиота" вплетаются и другие герои вселенной Достоевского. Неслучайно вернувшийся из Швейцарии князь Мышкин первым встречает на Невском проспекте Родиона Раскольникова (Николай Рысев). Их пронзительный диалог строится вокруг человекоубийства и идеи всепрощения. "Я видел казнь, - говорит Мышкин. - Ведь сказано же "не убий". Зачем убивать, даже если он - убийца?"
Здесь же и старуха-процентщица - вполне живая, как будто из другой, альтернативной версии "Преступления и наказания". Сшиты два произведения практически незаметно. В этом эпизоде угадывается и реальная история из биографии Федора Михайловича - как известно, он оказался в числе участников Петрашевского кружка, отправленных на казнь. В последний момент казнь заменили на каторгу. Но без этого события не было бы того Достоевского, каким мы все его знаем.
Все в пространстве спектакля, выстроенном художником-сценографом Филиппом Шейном, символично. Герои появляются из-под сцены - то ли камина, то ли преисподней. И только Мышкин, приехавший в Россию из Швейцарии, выходит на сцену из зала. Он выздоровел от эпилепсии и смотрит на мир прекраснодушно.
Именно с момента знакомства с Петербургом и его обитателями начинается его восхождение на Голгофу - недаром в финале спектакля на большом экране, собранном из ржавых металлических листов, возникает образ Иисуса, снятого с креста.
Один за другим возникают перед Мышкиным то нищий, то высокопоставленный генерал, то скромный гимназист, то дряхлый старик. Все они являются перед зрителем в виде нелицеприятных масок-скульптур Филиппа Трушина. А над туманным Петербургом застывает перевернутый ангел со шпиля собора Петропавловской крепости, в которой Достоевский провел 8 месяцев. Ангел, будто покинувший свой пост.
Все покупается и продается - даже самое чистое чувство. Истина, в которую по-детски наивный Мышкин отказывается верить. Он во всем как будто ребенок - мечтает, ловит бабочек, играет с красным воздушным шариком. Это ли не намек на красный шарик из знаменитого граффити провокатора Бэнкси - символ невинности и надежды?
С текстом романа режиссер обошелся бережно. Недаром некоторые важные сцены в спектакле сохранились. Например, сцена, когда Мышкин рассказывает, как он услышал крик осла на городском рынке.
Осел для Петербурга XIX века - животное диковинное и, скорее, экземпляр из зверинца. Но сестры Епанчины гордо заявляют, что тоже видели его. Князь искренне делится своими переживаниями: "Осел ужасно поразил меня и необыкновенно почему-то мне понравился, а с тем вместе вдруг в моей голове как бы все прояснело".
А сестры откровенно смеются над ним, не замечающим черствости девиц, мечтающих повыгоднее выскочить замуж.
Попав под очарование всегда одетой в белое Аглаи и всегда одетой в черное Настасьи Филипповны, Мышкин будто заглядывает в бездну. Сначала намеками, штрихами, а потом и явно болезнь князя начинает возвращаться - его потряхивает, а потом и по-настоящему трясет, когда Парфен Рогожин (Александр Кубанин) рассказывает, как обошелся с убитой им Настасьей Филипповной - "я ее клеенкой накрыл, хорошею, американскою клеенкой, а сверх клеенки уж простыней"…
Как сострадать человеку, если он сам закладывает душу дьяволу? Как полюбить ближнего и дальнего? Почему добродетель в этом мире кажется безумием, а способность к состраданию приводит к потере рассудка? У Мышкина, как и у нас сегодняшних, нет ответа.
Но удивительно: в финале спектакля тьма оборачивается светом. И герои находят лучшие миры - те самые, о которых почти через три десятка лет будут мечтать уже чеховские герои: "Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах". А зрители? Услышат ли они, увидят ли - вопрос. Но пусть завидуют.