Сергей Саначин: "Пушкин воздал, может быть, несколько и завуалированно, благодарность отцу Платону"
История пребывания Пушкина в Казани. Часть 2-я
Архитектор и исследователь казанской истории Сергей Саначин продолжает рассказывать о визите поэта Александра Пушкина в наш город — с выяснением причин путешествия, описанием хода поездки и пребывания здесь в сентябре 1833 года. В этом году исполняется 190 лет первой публикации "Истории Пугачевского бунта".
Архетип седьмой главы "Истории Пугачевского бунта"
— Почему же из четырех месяцев, предоставленных императором на отпуск, Пушкин в Казани пробыл всего два дня? Да и "История Пугачева" заняла лишь часть его времени в Болдине?
— Ответ на этот вопрос дал Николай Гоголь в письме к профессору истории Михаилу Погодину еще 8 мая, то есть до пушкинского путешествия: "Пушкин уже почти кончил " Истрию Пугачева" (писать начал 25 марта, а 22 мая закончил черновой текст). А 15 мая Гоголь же свидетельствовал, что шесть доказанских глав уже написаны. Последнюю восьмую главу не берем в расчет, поскольку она рассказывает о крахе восстания, о событиях происходивших вне маршрута Пушкина. Значит, в работе оставалась седьмая — казанская глава? Отнюдь.
Фактура седьмой, казанской главы… уже имелась. В этом и была причина столь мимолетного пребывания Пушкина в нашем городе.
Большую часть этой всего-то четырехстраничной седьмой главы "Истории…" без преувеличения правомерно считать пушкинским изложением — как по общей канве, так и по целым фрагментам — сочинения ректора Казанской семинарии и Спасо-Казанского архимандрита Платона.
![](/uploads/mediateka/ec/1b/c344ea1a32dcb282.md.jpg)
Оно содержалось в его письме своему другу, историку-археографу Николаю Бантыш-Каменскому — горячем письме, написанном всего через шесть недель после трагического сожжения Казани. Через 8 лет отец Платон включил содержание этого письма в составленный им "Сборник древностей казанской епархии и других приснопамятных обстоятельств" в качестве 5-й его главы. Она называлась "Краткое известие о злодейских на Казань действиях вора, изменщика, бунтовщика, Емельки Пугачева, собранное Платоном Любарским, архимандритом спасоказанским, 1774 года августа 24 дня".
Авторитет и достоверность "краткого известия" отца Платона подтверждались переложениями его и другими, кроме Пушкина, авторами. Например, издателем первого у нас в Казани журнала "Казанские известия" Дмитрием Зиновьевым в его брошюре 1807 года "Михельсон в бывшее в Казани возмущение". Но более всего — высокой похвалой самого победителя над "злодеем", подполковника Ивана Михельсона.
![](/uploads/mediateka/8c/3c/d691243aabe32246.md.jpg)
Вот она в его письме из Москвы отцу Платону от февраля 1775 года.
![](/uploads/mediateka/34/6c/4fa71a035efbc805.md.jpg)
Среди "неизчетных читателей оной" повести был и Пушкин. Он поместил ее полностью в раздел "Сказания современников" сборника документов, относящихся к Пугачевскому бунту. Сборник этот составляет вторую часть его "Истории…", вышедшую отдельной книгой. Пушкин воздал, может быть, несколько и завуалированно, благодарность отцу Платону. Цитату из повести архимандрита — не относящуюся, впрочем, непосредственно к казанским событиям — он сделал начальным эпиграфом к своему труду в целом.
— Можно увидеть на примерах заимствования Пушкина из повести отца Платона?
— Да. Вот некоторые из них в двух столбцах.
Становится очевидным, что в Казани Пушкиным почерпнута и частично использована для седьмой главы лишь его беседа с суконщиком Бабиным. Но о ней чуть позже.
Изложенное объясняет, почему из трех месяцев отпуска — а это около 120 дней — Казани Пушкин уделил всего два дня! Еще в Петербурге у него были сомнения в пользе поездки. А покидая Казань, 8 сентября в письме жене он написал, что "очень доволен, что… не напрасно посетил эту сторону". Значит, мысли о напрасности вояжа были!
Разоблачение пастора-полковника из восьмой главы
— Значит ли, что на пути в Оренбург и Болдино заезд Пушкина в Казань был мало полезным?
— Нет-нет. В Казани Пушкин объездил места сражений, положивших начало краху Пугачева. Здесь произошли его встречи со старыми приятелями: с близким другом поэтом Евгением Боратынским и со знакомым по Петербургу поэтом Эрастом Перцовым. Здесь состоялась беседа с Бабиным, которая большим фрагментом вошла в 7-ю главу. Здесь случилось знакомство с почтенным в городе профессором-медиком, бывшим недавно ректором Казанского университета Карлом Фуксом и его женой. Фукс был знатоком местной истории и быта.
![](/uploads/mediateka/8a/b4/a9ef961d91a1c695.md.jpg)
В своей "Истории…" Пушкин замечает, что "ему обязан я многими любопытными известиями, касательно эпохи и стороны, здесь описанных".
И одно из таких известий от Фукса Пушкин поместил в восьмую главу. Речь там шла о пасторе, который подавал милостыню арестованному и закованному в цепи Пугачеву в Казани в 1773 году. На следующий же год, в дни штурма города этого пастора привели к Пугачеву; тот узнал его и вместо ожидаемой казни обласкал и произвел в полковники. "Пастор-полковник посажен был верхом на башкирскую лошадь. Он сопровождал бегство Пугачева, и несколько дней уже спустя, отстал от него и возвратился в Казань" — красочно напишет Пушкин. Но, полагаю, это была со стороны Фукса пикантная байка.
— Что, не было никакого пастора? Не верите профессору?
— Думаю, что Фукс, приехавший в Казань через 31 год после нашествия Пугачева, будучи человеком из научного цеха, предупредил Пушкина, что история о пастыре-полковнике лишь предание в здешней немецкой диаспоре. Лютеранский пастор в Казани был. Подавал ли он милостыню Пугачеву? Почему бы нет? Арестантов тогда действительно выводили под конвоем в город для прошений, так как казенное кормовое довольствие едва выдавалось. Но полковником — хоть Пугачев и производил в них кого хотел — он не был.
— Почему так уверены?
— А дело в том, что после поимки Пугачева была создана Отдельная секретная комиссия по его делу. Главными в ней следователями были командующий карательными войсками правительства генерал-аншеф граф Петр Панин и начальник секретных следственных комиссий генерал-майор Павел Потемкин. Так вот, в рапортах участников процесса и в нескончаемых и тщательнейших допросах Пугачева в делах Комиссии нет упоминаний о пастыре-полковнике. Грозя, что его укрывательства будут из него "вымучены наижесточайшими здесь пытками", у "злодея Емельки" требовали в том числе "показать самую истину; сколько и от кого имел … при себе денег, или от кого ж оных тогда там получал". Также нет о пастыре ни в показаниях сподвижников Пугачева, ни в ответах казанцев, побывавших в плену.
— Тогда, может быть, вообще пастора не было?
— Был. Участник академических экспедиций профессор Фальк — покончивший жизнь самоубийством в Казани, не дожив трех месяцев до нашествия Пугачева — писал, что в 1773 году в Казани проживало 87 немцев, имевших протестантского проповедника. (Замечу попутно, что первое (!) вообще в Казани, еще с 30-х годов XVIII века обособленное кладбище было немецким. Оно протянулось по обеим сторонам нынешней Федосеевской улицы, от кремля до Евдокиинской церкви).
А личность "фуксовско-пушкинского" пастора полтора столетия оставалась загадкой, пока ее не разгадал крупный пугачевовед Реджинальд Овчинников. Проведя филигранное исследование, приведшее его аж в Эстонию, он установил следующее.
В 1767 году Военная коллегия России просила Екатерину II при войсках, где находилось немалое число иностранцев лютеранского исповедания определить пасторов. И 13 января 1768 года в Казань впервые на должность дивизионного пастора-проповедника был назначен Август-Христофор Виттнебен из Прибалтики. Эту дату можно считать началом лютеранской церкви в Казани.
![](/uploads/mediateka/d0/af/a930e40aa7101bcb.md.jpg)
Служба пастора Виттнебена в Казани продолжалась до 1783 года, то есть включая пугачевское время. Сначала богослужение он вел в специально нанятом доме. Затем лютеранская община приобрела двухэтажный каменный особняк, переоборудовала в молельный дом, который в 1773 году освятила. Но на следующий год при штурме Казани дом сгорел, а пастор попал в плен к мятежникам. В 1777 году на том же месте был построен новый "молитвенный дом лютерского исповедания".
Его облик не отличался от здания адмиралтейской конторы (ныне — ул. Большая Красная, 20/6), как и вообще от всех тогда строившихся домов в манере петровского барокко. А с 1863 года и поныне, и снова на том же самом месте, стоит кирха лютеранского закона, спроектированная архитектором католиком Львом Хрщоновичем (ул. Карла Маркса, 26).
![](/uploads/mediateka/f9/f0/33f796984253f87f.md.jpg)
Мог ли пастор Виттнебен подавать милостыню Пугачеву? Конечно. Он мог это делать не только из благих побуждений, но и как оказавшийся, как оказалось, в сильной конфронтации с казанским начальством — чуть ни до отрешения его от должности.
И еще. Сюжет с пастором как-то уж тесно перекликается с сюжетом о спасении Петра Гринева в "Капитанской дочке". По Пушкину в Казани Пугачев помиловал пленного пастора, узнав в нем подававшего ему годом ранее милостыню. А в Белогорской крепости Пугачев помиловал Гринева, узнав в нем подарившего тому ранее в сильную вьюгу свой заячий тулуп. Может быть, в "Капитанской дочке" Пушкин вдохновился рассказом Фукса? И не нашего ли пастора в черной сутане ввел для колорита в первоначальные эскизы своей картины "Суд Пугачева" в Белогородской крепости Василий Перов?
— А в следующей части давайте перейдем к самой поездке Пушкина в наши края: каков был маршрут, на чем он поехал, с кем поехал?