Ещё

Как великий саксофонист навсегда изменил джаз — и всю современную музыку 

Как великий саксофонист навсегда изменил джаз — и всю современную музыку
Фото: Lenta.ru
9 марта исполнилось бы 90 лет Орнетту Коулману — великому джазовому композитору и саксофонисту, который в конце 1950-х годов навсегда изменил музыку, но при этом не исчерпал свои творческие силы вплоть до десятых годов XXI века. О жизни и искусстве Коулмана рассказывает корреспондент «Ленты.ру» Олег Соболев.
Прыткая басовая партия и шарканье тарелочек ведут к вступлению саксофона и трубы. Они звучат неправильно. Звук — будто из подворотни. Мелодия, которую выбрасывают в музыку духовые, непривычно красива. Она состоит из коротких обрывочных фраз. Когда одна из них следует за другой, музыка словно ломается. Духовые играют мелодию — один раз, два, три, и каждый раз — по-новому, с незначительными вариациями, небольшими дополнениями, сохраняя лишь неспешный темп. Саксофон пускается в завораживающее соло. В нем нет развития и нет движения, но есть пустота. Нет нарочитой техничности, но есть оголенная нервозность. Соло рисует образ, который слишком печален, чтобы его можно было выразить словами. Мелодия из самого начала повторяется еще, и еще, и еще. Она могла бы загипнотизировать, не будь полна тревогой. Музыка заканчивается, но вызванное ею ощущение повисает на несколько секунд в воздухе. Будто ускользнула надежда, и пришла безысходность. Грусть сменилась глубокой печалью. Мелкая неприятность обернулась большой трагедией. Все кончено.
Lonely Woman, самая известная композиция Орнетта Коулмана, давно уже стала джазовым стандартом. Ни одно ее исполнение, впрочем, не повторит всепоглощающую блеклую печаль оригинальной версии. Настроение этой музыки нельзя сымитировать, а уж тем более — повторить. Оно слишком привязано к времени, к эпохе, к моменту в прошлом. В интервью Жаку Деррида для одного из номеров журнала The New Yorker 1997 года, Коулман так описал ее истоки: «Я работал в огромном универмаге. Однажды во время обеда в одном из отделов я наткнулся на новый рекламный плакат. На нем была изображена очень богатая белая женщина, у которой было все, что можно пожелать. У нее было самое одинокое выражение лица в целом мире».
В  конца пятидесятых такие женщины наверняка существовали. Послевоенный бум комфорта и достатка превратил изобилие, о котором десятилетие назад можно было только мечтать, в повсеместную деталь быта. Скачок из режима жесткой экономии в режим перманентного благополучия был для огромной части белой Америки настолько резким, что боязнь лишиться новой жизни приобрела внутри нее масштабы эпидемии. Проекцией страха выступала строгость, с которой обществом отвергалась любая девиация от социальных норм. Логика коллективного существования предполагала как минимум молчаливый остракизм в отношении всех, кто решил открыто думать то, о чем думать нельзя, любить тех, кого любить нельзя, вести себя неподобающе своей расе, своему полу и своему классу. Среди возможных проступков, которые требовали реакции, отдельно выделялась неспособность потреблять. Для многих — для всех, кто был или самым законопослушным или самым боязливым, — обладание определенными товарами превратилось в самую простую публичную декларацию нормальности. Покупать значило жить.
Например, сольный альбом Телониуса Монка Thelonious Alone In San Francisco полон этой беспокойной грусти, разрывающей на части сыгранные пианистом ноты. Другой, куда более хрестоматийный, пример — пластинка Kind of Blue Майлза Дэвиса, на которой музыка по настроению занимает пространство между благостной меланхолией и нетерпеливой нервозностью. Не нужно удивляться, что скрытую суть новой белой Америки подмечали именно чернокожие музыканты — со стороны, в конце концов, всегда виднее — но и не нужно думать, будто белые оставались в стороне. Одной из главных звезд эпохи был Чет Бейкер, который столь же пронзительно грустно играл на трубе, сколь и пел каждый раз так, будто норовит умереть в конце песни от переполнившей организм безысходности. Но именно Орнетт Коулман точнее всех отразил висевшую в воздухе тревогу, от которой не убежать и не скрыться.
Коулман знал, что такое истинная печаль. Он родился и вырос в , городе-спутнике на северо-западе Техаса. В паре часов езды — Пендлтон, место рождения Слепого Уилли Джонсона, быть может, самого колоритного вокалиста в истории блюза. Рядом — Каутчмэн, ныне заброшенный город, в котором когда-то родился еще один Слепой, Лемон Джефферсон, певец тревоги и страха, самое известное сочинение которого называется «Убедись, что моя могила опрятна». Могилу Джефферсона, кстати, нашли лишь в 1967 году, спустя почти сорок лет после его гибели; ему повезло больше, чем Джонсону, чье захоронение не могут отыскать до сих пор. Эти два человека прожили свои жизни в нищете и на обочине мира — но десятки лет спустя приобрели мифологический статус, известность и влияние.
В энциклопедиях про Джефферсона и Джонсона теперь пишут, что они «классики техасского блюза». Вероятно, такая их судьба — череда совпадений: по северо-западу Техаса в двадцатые-тридцатые выступали сотни блюзовых певцов, но записаться посчастливилось далеко не всем из них, тем более — записать сравнительно много. Что важнее — наследие двух Слепых осталось живо: уцелели копии всех их дисков на 78 оборотов, что случилось далеко не со всеми продуктами творчества их современников. Возможно, Джефферсон и Джонсон — не самые великие техасские блюзмены своего времени, но если верить в обратное утверждение, то приближенные к Далласу городишки предстанут в воображении благодатнейшей для блюза землей. Если же предположить, что водились в тех же местах и в то же время музыканты лучше, то благодатная земля сразу приобретет образ святой. Орнетт Коулман родился через год после смерти Джефферсона. Когда умер Джонсон, будущему саксофонисту было пятнадцать лет.
Техасский блюз презрел отрепетированную четкость гитарных партий ради импровизированного аккомпанемента. Техасский блюз принято петь как в последний раз. Орнетта Коулмана в старшей школе выгнали из маршевого бэнда за излишнюю любовь к импровизации и за крикливый тон саксофона. С точки зрения преподавателей это были девиации от нормы; можно предположить, что для Коулмана это были естественные способы самовыражения в той среде, в которой он вырос. В конце сороковых он подался играть в варьете в Луизиане, потом — начал выступать в ритм-н-блюз-бэндах. С ритм-н-блюзом сейчас принято ассоциировать Фэтса Домино, , Би  — чернокожих мужчин в костюмах, улыбающихся нам на YouTube в роликах черно-белых телевизионных программ пятидесятых. Чинное благородство этого жанра, оставшееся в исторической памяти благодаря подобным артефактам, не может изменить историю: большинству чернокожих поп-музыкантов пятидесятых годов выпало ездить по сегрегированным штатам, выступать в забегаловках, играть на сцене почти каждый день и при этом зарабатывать копейки. Чуть легче было тем, у кого были хиты, но Орнетт Коулман даже не мечтал о них. Группы, в которых он играл, находились в самом низу музыкальной пирамиды: провинциальные, местечковые, вынужденные вести существование посреди забитого, агрессивного, нетолерантного рабочего класса Техаса, не самого богатого тогда еще штата.
Принято писать, что для музыкантов из города голливудских грез, сцена которого позже породила особенный легкий солнечный стиль джазовой музыки, плачущая подача техасца казалась не замыслом, а ошибкой. Но, наверное, глупо думать, что лос-анджелесские профессионалы джаза даже не слышали в игре Коулмана его блюзовых корней, огненной прыти афроамериканской поп-музыки 1950-х, простоты ритма, техасской бедности, всего прочего, что отличало ее манеру уже тогда (пусть и полностью раскрылось позже). Скорее, неприятие Коулмана объясняется чуть более прозаическими вещами: он был чужим, аутсайдером, фриком с юга, который вдобавок не желал подчиняться правилам, — и любые разговоры о музыке саксофониста прогибались под весом предрассудков. Вытащил первый квартет Орнетта в высший свет пианист Пол Блей, тоже отчасти аутсайдер: белый канадец-вундеркинд, он хоть и записал свой первый альбом в 21 год, причем с Чарльзом Мингусом и Артом Блейки в качестве сайдменов, но всегда был немного в стороне от моды и от мейнстрима. Блей выступал с группой Коулмана в клубе «Хилкрест» — что интересно, потому что на альбомах Орнетта всегда отсутствовало фортепьяно, — где техасца в итоге и заметил в 1958-м основатель лейбла Contemporary Лестер Кениг. Впрочем, на лейбле продюсера Коулман пробыл недолго, через год перебравшись на гораздо более серьезный Atlantic.
Вышедший в 1959 году третий по счету альбом саксофониста назывался The Shape of Jazz to Come, что вольно можно перевести как «Таким будет джаз будущего». На нем квартет Коулмана — сам он, трубач , контрабасист Чарли Хейден и барабанщик Билли Хиггинс — не отказались от привычных бибоповых композиционных структур: все композиции пластинки начинаются темой, перерастающей в импровизации, которые в свою очередь развиваются обратно к начальной теме, которая и завершает музыку. От чего музыканты отказались — так это от выстроенных по аккордам соло и от концепции гармонически-акцентированного соло в принципе. Жесткости гармонии как таковой они предпочли мелодическую свободу. Открывающая собой альбом Lonely Woman была, пожалуй, самой простой и привычной для слушателя того времени пьесой на альбоме; остальные композиции были чуть свободнее, чуть наглее, часто звучали немного отрешенно от реальности. Все та же фирменная блюзовая раздробленность мелодий сейчас завораживает грустью и тайной, которая скрыта в ней предельно глубоко, но ощущается и на поверхности — тогда она казалась нарушением всех существующих нормативов. Мир джаза был к такой музыке не готов.
Был — да толком так и не стал готов даже десятилетия спустя. В 2001 году американский режиссер-документалист выпустил на канале PBS свой многосерийный сериал «Джаз». Среди говорящих голов, которые с экранов телевизоров рассказывали США о самой известной музыке страны звездно-полосатого флага, выделялся  — знаменитый трубач, композитор, сопродюсер проекта Бернса. Его мнение — подчеркнуть свое согласие с которым Бернс в сериале пытается всеми доступными ему риторическими приемами — было однозначным: ранний Орнетт — это, конечно, достижение, но фактически начало конца, сигнал о смерти джаза как высокой модернистской культуры, первопричина запуска процесса вымирания изначальных традиций композиционного и инструментального мастерства в жанре. Схожих взглядов оказывались, оказываются и будут оказываться еще много деятелей американской музыки любых величин. Им всем, впрочем, всегда приходилось сосуществовать в одном пространстве с теми, кто услышал в The Shape of Jazz to Come призыв ломать условности.
Коулман на этом не остановился. Через два года после выхода The Shape of Jazz to Come он выпустил пластинку, озаглавленную Free Jazz. Она сопровождалась подзаголовком A Collective Improvisation, «коллективная импровизация», с оговорками ей она и была. Состоял альбом из 37-минутной записи совместного музицирования аж восьми людей, партии которых в оригинальном миксе альбома развели по стереоканалам: в левом звучал сам Коулман, трубач Дон Черри, контрабасист Скотт ЛаФаро и барабанщик Билли Хиггинс; в правом — бас Чарли Хейдена, ударные Эда Блэкуэлла, труба Фредди Хаббарда и кларнет Эрика Долфи. Если знакомиться с этой музыкой сейчас, то импровизация, которую они исполняют, не покажется чем-то радикальным. Сегодня, стоит только вбить в поисковике слова experimental music, можно обрести куда больше музыки откровенно сложнее, свирепее, безжалостнее.
Логично, что в 1961 году дело обстояло иначе. Для рынка массовой культуры того времени Free Jazz — альбом, который активно рекламировали и продавали, на который искусственно создавали определенную моду, — был вещью почти неслыханной и куда более необычной, чем был The Shape of Jazz to Come. До записи Коулмана импровизация в джазе редко выходила за рамки подчинявших ее себе композиций. Такое бывало, например, в творчестве слепого нью-йоркского пианиста Ленни Тристано, но чтобы, как на Free Jazz, импровизация заменила собой в принципе контекст композиций — нет. На этом альбоме есть моменты, когда музыканты срываются на общее исполнение каких-то предварительно созданных тем (очевидно, руководствуясь знаками вступления, которые жестами демонстрировал в процессе записи Коулман), но моменты эти редки. Да и звучащие темы отдельные музыканты потом если и развивают в дальнейшей своей игре, то только очень поверхностно.
Фактически, Free Jazz — это музыкальное произведение, в котором предварительно очерченная структура принесена в жертву спо