Ещё

Евгений Миронов: «У меня всегда были проблемы с коммуника|бельностью» 

Евгений Миронов: «У меня всегда были проблемы с коммуника|бельностью»
Фото: WomanHit.ru
Актер рассказал в интервью о том, как профессия примирила его с внешним миром
В актерской профессии , наверное, подвластно все. А ему этого было мало. И он не только создал и сочинил свой Театр Наций, в котором ставят режиссеры с мировыми именами, но и вернул к жизни одно из лучших зданий  — бывший Театр Корша и филиал МХАТа. При этом он совсем не забронзовел — коллеги по театру, как и раньше, продолжают называть его Женей. Он интересен всегда. И на сцене, и на экране, и в любом разговоре, потому что все, что он делает, и все, о чем говорит, всегда наполнено его живым интересом, детским любопытством, эмоцией и фантастической энергией. Подробности — в интервью журнала «Атмосфера».
— Женя, с какого возраста ты себя помнишь?
— Отчетливо себя помню, наверное, лет в пять. Это печальная история, потому что я прыгал у бабушки в гостях с дивана на кровать и промахнулся. Дальше у меня случилась болезнь Пертеса, начались проблемы с бедром, и это тянулось довольно долго.
— Получается, что у тебя с пяти лет трагическое ощущение жизни…
— Скорее драматическое. Хотя, знаешь, помню себя и раньше. Еще до того момента я выступал в танцевальном коллективе в . По-моему, мы исполняли лезгинку, и во время номера на сцену сел воробей, а поскольку я был совсем маленький, конечно же, остановился и заинтересовался птичкой, чем вызвал очень непосредственную реакцию зала.
— Как много ты помнишь. Каждый раз удивляюсь…
— На самом деле очень мало. Через меня проходит гигантский объем информации, и сознание, видимо, выдает защитную реакцию организма — масса вещей забывается.
— А роли, которые ушли, но игрались много лет?
— Нет, это стирается. Хотя, если я какую-то роль не играю два года, то стоит мне прочесть буквально несколько первых строк — и все сразу вспоминается. А вот за более давний срок ничего не всплывает. Я помню, как однажды летел куда-то, а самолет — это практически единственное место, где могу почитать книгу, сценарий или документы, и увлекся, а потом подумал, что надо бы все-таки поспать, иначе по приезде буду не в форме. Я увидел, что сосед узнал меня, и вдруг он говорит мне фразу: «Будьте любезны!» — я поворачиваюсь, отвечаю: «Да». А он молчит и улыбается, я думаю: «Странно» — и снова закрываю глаза. А он опять: «Будьте любезны!» — и так меня пытал час. И когда я понял, что не смогу больше заснуть, спросил его: «Что вы хотите?», — и он мне ответил: «Ну как?! 'Будьте любезны» — это же ваша фраза из фильма «В августе 44-го…» Она стала крылатой и ушла в народ, а мне не запомнилась.
говорил мне, что в каждой роли, еще в сценарии, он смотрит, есть ли фраза, которая полюбится зрителям.
— Это, наверное, какая-то его фишка. А я запомнил одну фразу моей школьной учительницы на всю жизнь. Как-то я был дежурным, мыл полы, она зашла в класс и спросила: «Ну и кем ты хочешь стать?» — я ответил: «Конечно, артистом». И она расхохоталась в голос, сказав: «Забудь про это». Я был классе в шестом. И у меня это впечаталось в сознание. Я понял, что такой путь не воспринимается серьезно. Но я жил как жил и целенаправленно осуществлял свою мечту. У нас в Татищеве в ДК проходили отчетные концерты самодеятельности воинских частей, в которых я очень активно участвовал в качестве танцора. В этом клубе я первый раз вышел на большую сцену. Тогда же испытал и первый мандраж. В нашем военном городке не было драматического кружка, и позже я исправлял эту ситуацию тем, что организовывал спектакли в школе, сам писал сценарии к ним и играл.
— Ты преодолевал свою застенчивость, выходя на сцену. С какого момента тебе стало легче или это и по сей день сохраняется?
— У меня всегда были проблемы с коммуникабельностью, но когда ты занимаешься делом, то полностью погружаешься в него и тогда автоматически забываешь о том, чего боишься, и тебе, может быть, и не все равно, как реагирует публика, но некогда об этом задумываться. Помню, как в Саратовском театральном училище я играл в маленьком эпизоде в «Свадьбе» роль шафера. Я по-французски говорил grand rond и бегал по кругу и впервые был положительно замечен нашим мастером . Это был мой первый небольшой успех. И это случилось потому, что мне там было комфортно, интересно.
— Кто еще, кроме родителей и мастера, в юности сильно повлиял на тебя?
— Помню, как во время учебы в Саратовском теат-ральном училище наш мастер сказала: «У нас сегодня встреча с артистом». Зашел человек, который сыграл нам моноспектакль по поэзии Величанского. У него практически не было никакого реквизита. Я им заинтересовался, и оказалось, что он был безработным артистом, до этого служил в Волгоградском театре, потом еще где-то, а в тот момент перебивался своими программами. Скорее всего, он попал к нам случайно, дождавшись Ермакову у служебного входа театра. И на меня он произвел очень сильное впечатление, потому что это был невероятно талантливый человек, абсолютно повернутый на искусстве. Ему было, наверное, лет сорок, что тогда нам казалось финалом жизни. Но при этом у него горели глаза, он был настолько счастливым, когда читал нам программу, что я это запомнил на всю жизнь. Думаю, что в нашей профессии без таких сумасшедших глаз существовать невозможно.
— А бывали ли у тебя минуты, когда ты чувствовал, что сейчас вот этого горения нет?
— Я счастливый человек, у меня всегда возникает искра, потому что все выбирал по любви, только то, чем не мог не заниматься. Так я выбираю и сценарий, и путь, потому что есть в моей жизни такие изменения судьбы, решения о которых принимал я сам. Предположим, уехать из Саратова в Москву или уйти в свободное плавание из Театра Табакова и играть в «Орестее»  — и затем, безусловно, согласие возглавить театр.
— Ты полностью самостоятелен в своих решениях или важно мнение близких?
— Конечно, я прислушиваюсь к их мнению, но решение всегда принимаю сам. И часто оно противоречит точке зрения близких, например возглавить театр.
— Ты говоришь: «По своей сути я счастливый артист», — но ведь пост худрука отнимает большую часть твоего времени. Как сейчас это расставлено по местам, по полочкам?
— По необходимости. Вот до нашего интервью мы сидели с кинопродюсерами и разрабатывали новый проект. Сейчас я увлечен этой идеей. Дальше у меня начинаются съемки большого фильма, что, безусловно, на то время станет приоритетом, и только что открылся новый сезон в театре, что мне крайне важно. Планов опять очень много! На основной сцене три премьеры — в феврале мюзикл «Стиляги» поставит , в апреле «Тартюф» в постановке , и свой второй спектакль в мае у нас покажет . И на Малой сцене состоятся три премьеры. Я не мечтатель, я практик. Хотя есть во мне и Обломов, потому что тоже склонен к созерцанию и драматизации жизненного момента. Но как только возникает сложная ситуация, а это может быть любой звонок, или, например, мне нужно заниматься благотворительным фондом «Артист», потому что у нас 27 октября грядет десятилетие, то обломовщина тут же заканчивается — и на пороге появляется Штольц. (Смеется.)
— В твоей памяти остается больше счастливых, радостных мгновений или тяжелых?
— К сожалению, с годами все больше вспоминаются печальные моменты, и чаще всего это связано с потерей близких людей, что, наверное, естественно для взрослеющего организма. Но эти люди от тебя не уходят, и в самый неожиданный момент, даже рабочий, вдруг вспоминаешь их и выключаешься на какое-то время, а потом снова возвращаешься в реальность. Так устроена память. Одной из важных вех в моей жизни была встреча с Солженицыным. Не так давно я разговаривал с , и она рассказала, что перед самым уходом Александр Исаевич вдруг вспомнил свои отношения с матерью. И хотя он был очень хорошим сыном, говорил, что был так увлечен собой, даже не из эгоистических, а из своих важных человеческих установок и идей, что мама ему была не необходима. И в конце жизни он с ней часто мысленно разговаривал. В общем, этих зарубок накопилось немало, ведь мне уже довольно много лет.
— И появились свежие, такие как уход .
— Да… (Долго молчит.)
— Мне кажется, фигура Олега Павловича — одна из главных в твоей жизни.
— Есть люди, которым я обязан тем, кто я есть. И один из них, конечно же, Олег Палыч Табаков, который больше учил не словами, а своими поступками. Это было и в самом начале, когда мы занимались в Школе-студии, и он каждому привозил подарки из-за границы, мы сами еще не могли туда выезжать. Помню, как привез Роме Кузниченко обувь сорок седьмого размера, у нас тогда такой размер не продавался. Мне очень повезло, что я оказался рядом с Табаковым. Я анализирую и понимаю, почему у Олега Павловича такой результат получался, почему у него такие ученики, почему у него такие театры. А потому что он после «Скамейки» или «Амадея» во МХАТе ехал на «семерке» к нам, в подвал на Чаплыгина. Я вот сейчас думаю, что мне, отыграв «Гамлета», этого бы совсем не хотелось. А ему это было в радость. Он мог пойти в ресторан — он очень любил покушать, — а вместо этого сидел у нас в душном подвале и два часа неистово репетировал. Я думаю, что мы не ценили это в полной мере. А ведь не самый здоровый человек был, до этого перенес инфаркт. Потом я много раз наблюдал за тем, как он себя вел и с артистами, и с большими начальниками, и это было круче всяких учебников и романов. Но, наверное, самое главное качество, которого мне не хватает и никогда не будет хватать, которому я не смог у него научиться по большому счету, но которое меня всегда восхищало, — это любовь к жизни. Он преодолевал все, а я наблюдал его в страшных, очень тяжелых ситуациях, но он как птица феникс умел восстанавливаться.
— А что тебе дали некоторые твои герои как человеку?
— Они все наложили сильный отпечаток на меня. Я понял, что, когда работаешь над ролью, происходит взаимообмен: ты влияешь на героя, но, оказывается, и герой потом влияет на тебя. Но я не анализирую это. Для меня важны не только встречи с людьми, но и с моими героями.