Не котом единым 

Фото: Чердак

Первая мировая застала Шредингера в самом начале его научной карьеры: в 1910 году он закончил Венский университет, потом несколько лет работал экспериментатором в группе своего наставника Франца Экснера и в 1914 году только получил должность приват-доцента в университете. Шредингеру повезло: его определили в артиллеристы и отправили на относительно спокойный участок Юго-западного фронта Австро-Венгрии, где физику даже удавалось заниматься наукой.

Как это у него получалось — загадка. Работал ли он по ночам, или днем — в тревожном мареве неопределенности ждущих боя солдат — об этом нет никаких точных свидетельств, но зато кое-что мы знаем наверняка: за годы войны Шредингер так хорошо изучил свежие работы Альберта Эйнштейна по общей теории относительности, что уже в 1918 году опубликовал две собственных статьи по этой теме — кажется, Шредингер мог работать почти в любых условиях и дальше ему это очень пригодилось.

После войны жизнь австрийского физика не стала многим спокойнее. Во-первых, переезды и смены работы — вещь обычная для многих ученых, но все-таки аномально частая в случае Шредингера. Вена, Йена, Штутгарт, Бреслау, Цюрих, Берлин, Оксфорд, Грац, Гент, Дублин и наконец снова Вена — вот список основных локаций. В одних местах Шредингер проводит всего несколько месяцев, в других — несколько лет, а потом срывается и едет дальше.

Вторая неопределенность — на личном фронте. Ни Эрвин Шредингер, ни его жена Аннемари Бертель никогда об этом открыто не говорили, но они скорей были полиаморами, чем строили традиционные моногамные отношения. У каждого из них было немало открытых любовников, а у Эрвина — даже несколько внебрачных детей. Кажется, что оба супруга воспринимали такой брак абсолютно естественным — во всяком случае они оставались в браке до самой смерти Шредингера.

Окружающим все это нравилось куда меньше. Например, из Оксфорда (туда, кстати, австрийский физик пристроил своего коллегу Артура Маха, жена которого была любовницей Шредингера) Эрвин в конечном счете уехал под давлением Клайва Стейплза Льюиса и других местных ученых, возмущенных его личной жизнью.

И, наконец, неопределенность третья, общая для всех европейцев того времени — предчувствие следующей войны. Шредингера тоже это коснулось: в 1927 году он получил чрезвычайно престижное место профессора в Берлинском университете, где наверное мог бы проработать всю жизнь, но уже в 1933 году — вскоре после прихода к власти Гитлера — Шредингер, не желавший сотрудничать с режимом, эмигрировал в Оксфорд.

А через несколько лет история повторилась в зеркальном отражении. В 1936 году Шредингер уезжает из Оксфорда в австрийский Грац, через два года Австрия становится частью гитлеровской Германиеи и Эрвин идет на сделку. Он публикует публичное покаянное письмо, которое, впрочем, не помогает ему удержать новое место — через несколько месяцев Шредингера увольняют.

Постоянство и гармонию Шредингер искал в науке — и поэтому неудивительно, что квантовая физика начала 20-х годов прошлого века сильна его смущала. Тогда там все было очень смутно: становилось понятно, что на микроскопическом уровне материя описывается совершенно другим, незнакомыми законами физики, но какими именно — никто окончательно объяснить не мог.

Типичный пример — атом водорода. Данные экспериментов показывали, что электрон в нем может находиться только строго в определенных состояниях — то есть обладать строго определенными энергиями — и разные ученые объясняли такую дискретность по-разному. Одни шли от законов классической механики — вводили искусственные ограничения, например, на импульсы микрочастиц, другие — использовали сложный математический аппарат матричных вычислений, а Шредингер выбрал третий путь.

В 1923 году французский физик Луи де Бройль показал, что все частицы могут быть одновременно волнами, а волны, наоборот — частицами, и Эрвин зацепился за эту идею, но, если можно так сказать, только частично. От самого ключевого, то есть дуализма, он в своей теории как раз хотел избавиться. Шредингер считал, что вся материя — волны, которые, с одной стороны, при взаимодействии друг с другом «сгущаются» в отдельные частицы, а с другой — колеблются таким образом, что из этих движений автоматически получается дискретный характер состояний микрочастиц.

В поисках математической начинки такого гармоничного мира (ведь как всё красиво и стройно: никакой двойственности материи или искусственных ограничений на свойства частиц) Шредингер сначала удалился в швейцарскую Арозу, а потом, по возвращению в Цюрих, долгие часы проводил в купальнях на Цюрихском озере. Идиллия волн материи и волн озера сработала: в 1926 году Шредингер разразился серией статей, в которой сформулировал свою волновую квантовую механику.

Главные результаты этой теории — волновые уравнения (теперь они известны, как стационарное и нестаицонарное уравнения Шредингера). По форме они напоминали уравнения гидродинамики или других волновых процессов, но из них можно было сравнительно простыми вычислениями получить, например, те самые энергетические уровни электронов в атоме водорода. А сами уравнения описывали, как во времени и пространстве меняется волновая функция — некоторая величина, описывающая состояние микроскопической системы.

И хотя сам Шредингер так и не нашел четкой физической интерпретации для волновой функции, с этими работами он стал настоящей звездой квантового мира. Новый математический аппарат был гораздо удобнее матричных вычислений (позже Шредингер покажет, что эти описания идентичны) и давал настолько точные результаты, что уже в 1933 году австрийский физик получил Нобелевскую премию по физике, а уравнения Шредингера для квантовой механики стали такими же важными, как законы Ньютона для механики классической.

Шредингер был разносторонним человеком — он говорил на шести языках, занимался теорией цвета, писал стихи (в 1949 году даже опубликовал сборник) и любил философию — настолько, что одно время мечтал ради философии бросить занятия физикой.

Из этой затеи ничего не вышло: физика осталась с австрийцем на всю жизнь, но и здесь отразилось его непостоянство, волновые колебания интересов и любовей. Кроме квантовой теории Шредингер вложился во множество разных областей: он занимался вопросами общей теории относительности, гравитации, космологии, нежно любил статистическую физику. «Круг этих идей, — вспоминал Шредингер свою учебу в Венском университете, — стал для меня как бы первой любовью в науке, ничто другое меня так не захватывало и, пожалуй, уже никогда не захватит».

С такой коллекцией интересов он мечтал построить «теорию всего» — единую теорию поля, которая бы в одних уравнениях описывали все известные тогда физические взаимодействия и включала бы общую теорию относительности, как частный случай.

Над этой идеей Шредингер работал в Дублине, но несколько лет труда не увенчались успехом. Что неудивительно — такая теория не создана до сих пор. Вместо этого Дублинский период Шредингера украсила одна небольшая, но очень важная для многих последующих ученых книжка почти научно-популярного содержания — «Что такое жизнь с точки зрения физики».

К тому времени у биологов было уже очень много информации о наследственности, но генетика находилось в зачаточном положении. Были строгие законы Менделя, которые описывали, как наследуются гены, а вместе с ними и фенотип. Были экспериментальные работы, показывавшие, что мутации в генах можно спровоцировать рентгеновским или гамма-излучением. Наконец, было понимание, что гены собраны в хромосомах — неких структурах в ядрах клеток, но что именно хранит наследственную информацию и составляет эти гены, и как она передается от организма к организму — никто не знал.

Гены были для многих биологов такими априорными объектами, внутрь которых заглядывать, казалось абсолютно бесполезным — нечто вроде неделимых электронов для физиков. Шредингер очень заинтересовался этой областью, неуловимо похожей на квантовый мир (например, все та же дискретность: у гороха в экспериментах Менделя были только белые или пурпурные цветы и никаких промежуточных состояний) и обобщил все имеющиеся данные в своей книге, а потом сделал смелое предположение. Генетическая информация по его мысли должна была храниться в молекулярном апериодическом кристалле: некой материальной структуре, не подверженной тепловым флуктуациям (и поэтому способной передавать генетическую информацию из поколения в поколение), в которой одни и те же части повторяются в пространстве.

Да, формулировка достаточно пространная и неясная — почти на уровне той же волновой функции — и некоторые критики говорят, что уже тогда эта мысль была не нова. Но есть и другие голоса: Джеймс Уотсон и Фрэнсис Крик, первооткрыватели структуры ДНК, вспоминают, что маленькая книга Шредингера стала для них важной отправной точкой. Волной из мира физики, сгустившейся в нечто совершенно новое — молекулярную биологию.

 Ещё 1 источник 
Читайте также
Видео
Больше видео