Ещё

«Где старикам место?». Как живут в Северодвинском доме для престарелых 

«Где старикам место?». Как живут в Северодвинском доме для престарелых
Фото: АиФ Архангельск
Французская корпорация Natixis опубликовала ежегодный рейтинг (глобальный пенсионный индекс), согласно которому Россия была признана одной из самых некомфортных для пенсионеров стран мира. Хуже нас только Бразилия, Греция и Индия. Всего в рейтинг вошли 43 государства.
«АиФ» постоянно пишет о том, как тяжело живётся пенсионерам: маленькие пенсии, отсутствие медицинской помощи в деревнях, дорогие лекарства. Место ли тут старикам? А где ещё живут пожилые люди, инвалиды? И как они живут? Мы поехали в Северодвинский дом-интернат для престарелых и инвалидов.
Директор — не Калугина
Пятница. Ягры. Полуденный зной. На территории интерната — стерильная чистота. По дорожкам прогуливаются проживающие. Кто-то, как говорят в таких случаях, на своих ногах, другие на инвалидных колясках, некоторые с палочками. Жарко, солнце слепит, в клумбах — кудрявые разноцветные петунии.
Первый, с кем я познакомилась, — Иван (на фото). Так он представился. «Не, Вы видали? — Иван широко улыбается и показывает за мою спину. — Это у нас самые крутые, их на море везут!» Оборачиваюсь с интересом. «Крутых», а это почти все инвалиды-колясочники, действительно, в прямом смысле слова, по очереди закатывают в специализированный . «А Вы почему не едете?» «А мне и здесь хорошо, загораю вот», — показывает он на крепкий голый торс. Ивану почти 70 лет, но как шутила певица , «А кто даст?» Иван энергичный, весёлый, рассказывает о себе так, что не поймёшь, то ли шутит, то ли серьёзно. Жена, говорит, выгнала, молодого себе нашла, вот и оказался в интернате. Сам он из Пуксоозера Плесецкого района. «Как Пуксоозеро пропили, так я оттуда уехал», — констатирует он. Теперь вот каждый день бегает по 10 километров и ни на что не жалуется. «А как директора вашего найти?» — спрашиваю. «А её кабинет на втором этаже. Вы её увидите — удивитесь», — интригует Иван.
Впрочем, сразу подняться к директору не удалось — постояльцы обступили с рассказами, чувствуется, что гости здесь бывают нечасто. И представляются жители интерната исключительно по именам, по-европейски, хоть лет-то всем немало. «Вот мне интересно, как вы здесь оказались, неужели родных никого нет?» — задаю вопрос. «Почему нет, — неторопливо рассказывают они. — У многих есть. Но кто-то детей не хочет стеснять, кто-то по своей воле сюда сдался, тяжело одному хозяйство вести, инвалидов много, лежачие есть, а здесь медицинский уход. Не, ну нормально здесь, кто шевелится — жить можно, а кто лежит — так не очень».
Наконец захожу в интернат, поднимаюсь на второй этаж. Морально готовлюсь увидеть Людмилу Прокофьевну Калугину из «Служебного романа» — напутствие Ивана насторожило. А вижу… красивую молодую женщину модельной внешности и столбенею: джинсы, белая блузка, ботинки на платформе. Директор (хочется её назвать Наташа. — Ред.) улыбается, говорит, привыкла уже к такой реакции за 5 лет. За её креслом висит икона Божьей Матери. «Мне она помогает духовно, — оборачивается она к иконе. — Чтобы работать здесь, нужно иметь большое сердце, терпение». Разговор у нас тоже получился неформальный.
Первым делом спрашиваю, как сотрудники интерната называют тех, кто здесь живёт. «Раньше мы их называли клиентами, сейчас называем проживающими, а говоря казённым языком — это получатели социальных услуг», — говорит она. Всего в интернате 150 проживающих, 22 человека — инвалиды-колясочники. Для каждого составляется индивидуальная программа предоставления социальных услуг. Часто бывает, что сотрудники интерната буквально ставят людей на ноги: лечебная физкультура, физиотерапия, трудотерапия, медикаментозная реабилитация. «А это правда, что к вам большая очередь?» — спрашиваю. «Да, у нас сейчас в очереди 70 человек», — отвечает и с волнением добавляет: — Мне не нравится, когда интернат называют гиблым местом, не нравится отношение общества к интернатам, люди почему-то несут старые вещи, которые им не нужны, а нам они почему нужны? Я прекратила эту практику. Я считаю, что у нас хорошее стационарное учреждение, пансионат, мы вообще стремимся к европейской модели пансионатов».
Ссорятся, мирятся
«Вот это у нас переулок Семейный, — ведёт она меня по коридорам. — Это проспект Морской. Обратите внимание, на Морском картины только на тему моря. Дальше у нас Площадь Дружбы, а вот улица Луговая. Наши постояльцы так и говорят: «Ты где живешь?» «На Морском». Чисто, уютно, и комнаты, комнаты, комнаты. На дверях комнат, кстати, таблички с именами и фамилиями проживающих.
В одной приоткрыта дверь, оттуда доносится: «Всё время берешь у меня, что хочешь!» «Можно к вам?» — стучусь. И — поток жалоб. «Тётя Валя меня зовут, — и тётя Валя начинает беззлобно „наезжать“ на соседку Елизавету, повторяя: — Вот что хочет, то и берёт у меня. Может и на мою кровать лечь запросто! Прихожу, а она лежит. Но я так-то стала уже к ней привыкать, Вы же видите — она нездорова, пусть она здесь живёт, а то вдруг другая соседка ещё хуже будет». Елизавета находится в своём мире, ходит, ходит по комнате, молча перекладывая тряпочки, чашечки, совершенно безобидная…
Заглядываю в следующую комнату. «Журналистка?» — женщина привстаёт с кровати и очень быстро понимает, что к чему. Пользуется моментом. «Вот если Вы закроете дверь, я Вам всю правду расскажу. Ой, что мне будет за это! — прикрывает она рот ладонью, но продолжает горячо шептать: -Ну и что, всё равно расскажу!» И выдаёт страшную тайну — в столовой подают горькую капусту, есть невозможно. И ещё постоянно — рис. «Что мы, индусы какие?» — возмущается она. Я обещаю написать об этом. И обещаю не указывать в статье её имя.
«У нас здесь как в большой семье — всякое бывает: жалуются, ссорятся, мирятся, даже свадьбы играют», — улыбается на это Наталья Викторовна.
А до ворот меня вызывается проводить Володя Дубинин. Володя — деликатный, разговорчивый. Он долго и интересно рассказывает о себе, и всё же нотки печали в его рассказах я чувствую. «7 лет я уже болтаюсь по интернатам, — говорит он. — Я из Котласа. В Котласе же сгорел интернат, ёлки зелёные, я уже полгода здесь. Скучно, но занимаю себя ходьбой: по 3 тысячи шагов в день прохожу, как врач велел». И ещё, видя мой интерес к наколкам, поясняет: «Я когда ещё пацаном был, на кочегара учился. Помню, мы каблуки у ботинок обрезали, жгли, и давай колоть. А так-то я ведь 40 лет отработал в пароходстве, начал с матроса, закончил капитаном-механиком. Осталась у меня дочка, она здесь, в Северодвинске, живёт, навещает меня. Но вообще-то, конечно, лучше бы дома жить, с семьёй, а вот у кого нет — такая судьба… »
Жильцы дома избавляются от соседства с больными детьми
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео