Далее:

Егор Летов: сносная тяжесть небытия

Егор Летов: сносная тяжесть небытия
Фото:
10 сентября 2017-го Игорю Федоровичу Летову, лидеру «Гражданской Обороны», исполнилось бы 53 года.
Мы решили вспомнить его биографию и попытаться разобраться в творчестве культовой фигуры русского рока.
Фотография из оформления альбома «Тошнота». Как и последующие, взята с сайта ГрОб-Хроники
Когда весной этого года случился вброс про то, что Егор Летов, мол, не умер, а все эти девять лет жил в тайге в отшельничестве, а теперь его нашли и привезли в больницу, многие этому поверили. Может, даже на одну секунду, но поверили.
Потому что это было бы очень в духе Летова.
Человек многогранный, человек причудливый, человек, многого требовавший от других, человек, который ясно чувствовал, что с миром что-то не так и оголтело не соглашался с этим мириться, человек, который семимильными шагами шел куда-то за горизонт.
Карательная психиатрия, бега от КГБ, десятки альбомов, записанных порой и в полном одиночестве, участие в НБП, плотное увлечение психоделиками, прогулки по сибирским лесам и горам — все, все это было.
Ранние альбомы, бесшабашные, злые, грязные, могут произвести впечатление исключительно политического протеста. Мол, СССР — это плохо, а без него будет хорошо. Некоторые и до сих пор уверены, что Летов именно об этом, а сейчас актуален только потому, что немало советского у нас и в нас осталось. Когда Союз рухнул, и Летов стал делать другую музыку, многие догадались, что не в Советах было дело. Во всяком случае, не только в них.
А о чем тогда песня «КГБ-рок»? И почему «Ленин — это Гитлер, Ленин — это Сталин»? А потом песня, посвященная защитникам Дома Советов октября 93-го года? Это как же? Нет-нет, это поздний Летов сдулся! Про какой-то «феномен зайца, сидящего в траве, покрытой капельками росы», про «доброе сияние, бездонное окно»…
«Для меня все мною используемые тоталитарные категории и реалии есть образы, символы вечного, метафизического тоталитаризма, заложенного в самой сути любой группировки, любого ареала, любого сообщества, а также в самом миропорядке. Вот в этом чарующе-нечестивом смысле я всегда буду против!»
По большому счету, все эти политические реалии, весь этот ор, вся эта неотесанность, вся эта грубость и грязь раннего Летова — это просто художественный прием. Прием, который он практиковал, пока вокруг были промышленная тоска, журнал «Корея», общество «Память». И то, что было знакомо слушателю, вдруг преображалось в совершенно бескомпромиссной форме, выворачивалось. И не в том дело, что асфальтовый завод, пожирающий лес, явление уродливое, а в том, что оно лишь проявление уродливых человеческих черт.
Скрежещущие гитарные риффы, царапающие слух соло, истошная удаль барабанов, крик, крик, крик — крик зарезанного животного.
Тогда был такой язык. Тогда только он доходил. Тогда так нельзя было делать, и потому Летов делал именно так.
По Бакунину свобода среди рабов становится привилегией: идеальный анархист же — человек свободный и освобождающий других. Вот и Егор Летов старался освобождать: дать посмотреть на все отстраненно, на горбу вытащить из зоопарка. И, в общем-то, это работало: кассеты с его альбомами переписывали и перезаписывали по всему СССР, тихая молва повсюду, да и пресловутого сибирского панка без него, пожалуй, и не было бы в той форме, в какой он нам известен.
«Гражданской Обороны» образца восьмидесятых — это такая дикая витальность, такая безумная энергия, драйв, что совершенно ясно стучит в голове: «мы порвем мир в клочья, но будем жить так, как посчитаем нужным». Достаточно посмотреть на то, как Летов ведет себя на концертах. Ну а от главного опуса Летова тех лет, «Русского поля экспериментов», делается попросту страшно. Впрочем, страх — это головокружение свободы, как писал Серен Кьеркегор.
И думается: ну не может быть все так плохо… А оно так! И даже хуже! Впрочем, глупо считать, что Летов — это только мрачнуха. Если походя почитать Достоевского, тоже можно увидеть один мрак, одну деструкцию, одну депрессию. Но главное же там не это, а свет вопреки. Или, скорее, надежда на свет.
«Все настоящее — вообще страшновато. Для правильного индивидуума. А вообще-то, ты знаешь, мне все говорят — у тебя, мол, одна чернуха, мракобесие, депрессняк… Это еще раз говорит о том, что ни хрена никто не петрит! Я вот совершенно трезво и искренне сейчас говорю — все мои песни (или почти все) — именно о любви, свете и радости. То есть о том, каково — когда этого нет! Или каково это — когда оно в тебе рождается, или, что вернее, когда умирает. Когда ты один на один со всей дрянью, которая в тебе гниет и которая тебя снаружи затопляет. Когда ты — не тот, каким должон быть!»
Таков ранний Летов.
Зрелый период его творчества начинается уже после роспуска «Гражданской Обороны». Группа стала слишком популярна, уже вот-вот будут собирать стадионы. А Летов не хочет продаваться: и песен в пустоту ему ненужно. Потому он создает новый проект «Егор и …» (название нецензурное: как раз чтобы мы и любая другая пресса не очень могла его упоминать) и записывает мощнейший альбом «Прыг-скок».
Психоделия, дух гаражного рока 60-х, нойзовые фишки, отработанные еще в проекте «Коммунизм», и новые высоты, новые методы борьбы. Здесь уже нет места политическим реалиям — несмотря на трагичные события в стране. Здесь уже дурачок, ходящий по лесу, мишутка, лезущий на сосну, Маяковский, жмущий курок, песенки о святости, мыше и камыше.
Образный ряд становится шире и вроде бы бессмысленней. Музыка по большей части делается мягче и мелодичней. Появляется что-то задумчивое и загадочное. Прямо трактовать песни все труднее. Но и страшные вещи все-таки присутствуют: это, конечно же, десятиминутный «Прыг-скок» — нагромождение смыслов и образов то ли про отлет души от тела, то ли про развоплощение. Настоящий шаманизм. Настоящий крышеснос.
Но как раз когда кажется, что дальше идти некуда — Летов идет. И делает «Сто лет одиночества».
Сам Егор говорил, что альбом этот про любовь. Очень красивый и очень грустный. Пожалуй, самые красивые вещи Летова собраны именно здесь. «Задуши послушными руками своего непослушного Христа». «Стремительно спешили, никого не таясь, часы в свою нелепую смешную страну». «Вечная весна в одиночной камере».
Альбом этот, как и самые бесовские работы Егора («Все как у людей», «Русское поле экспериментов», «Заговор»), приводит к неожиданному катарсису. Действует подобно ЛСД.
Поэзия Летова устроена странным образом. Действительно, она тяготеет к футуристам и заумистам вроде Введенского или Крученых. Но у него нет деконструкции языка: этакой кисточкой абстракциониста набрасываются образы, понятия, афоризмы. И они дают понять что-то — пусть это что-то и не всегда можно словесно выразить.
В альбоме «Сто лет одиночества» это поэзия (в которой все больше и больше проявляется что-то широкое, русское) еще и подкреплена крайне изобретательной и разнообразной музыкой (вдохновленной группами 60-х, Sonic Youth, Майклом Джирой и прочими). Такой россыпи всевозможных эффектов, соло и музыкально-шумовых находок в творчестве Летова никогда не было: ни до, ни после.
Зато было потом возвращение к политике и на деле, и в альбомах «Солнцеворот» и «Невыносимая легкость бытия». Но тут, пожалуй, вышло как с Курехиным: когда тому стало мало просто музыки, он пошел в политику: и одно другое продолжало, а вовсе и не мешало. Как известно, настоящий художник — широк.
Некоторые до сих пор считают большой ошибкой то, что Летов связался в 90-е с красно-коричневыми и не продолжил работать в той же эстетике, что выработал в альбоме «Сто лет одиночества». Это, конечно, смешно. Летов ведь всегда бежал из тисков определенности, из слишком ясной парадигмы. Когда все уже воспринимали его как анархиста, он пел «Я не верю в анархию!». Вот и когда его уже клеймили национал-большевиком, он отрекся и записал свои задумчивые и чарующие последние альбомы: «Долгая счастливая жизнь» и «Зачем снятся сны?». Как и немецкие писатели-романтики, Летов не знает истину, но видит указания на нее и показывает на нее остальным.
Можно усмотреть в его интервью, в противоречивости, в переменчивости взглядов глупость, инфантильность. Но все-таки это был умнейший человек: из тех, что читали-слушали практически все. С невероятным вкусом к искусству. Притом, в отличие от иных русских рокеров, он никогда не ругал так называемую «попсу» без причин, если она действительно интересно и качественно сделана. Да и переменчивость ведь всегда лучше заскорузлости — если в главных своих идеалах человек все-таки тверд.
«Я не думаю, что наш бунт закончился. Наоборот, он вышел на новый уровень. Последний альбом тому пример. Бунт против бунта как штампа».
Так что же такое Летов? Явление в русской культуре не до конца еще понятое, прожитое. Человек, который всего себя без остатку посвятил не просто музыке, а какому-то неведомому служению. Брыкавшийся изо всех сил против того, что и невозможно побороть. Честно пытавшийся сделать то, что должен сделать, живший по принципу «почему же все они — не святые, если могут ими тут же и быть». Да и просто романтическая фигура. Идеалист-резонер, певший о вещах, к сожалению, все-таки вечных. И хотя «миром правят собаки», «пластмассовый мир» еще не победил. Ибо «звездочку поднимет упавший, радугу осилит ослепший».
Если пройтись по Москве, по Арбату, по переходам и послушать уличных музыкантов, там-сям все-таки наткнешься на «Все идет по плану», «Наваждение», «Отряд не заметил потери бойца». ». Недавно Летова пели даже в Бруклине.
«Значит, кто-то там знает,
Значит, кто-то там верит,
Значит, кто-то там помнит,
Значит, кто-то там любит…»
Оставить комментарий