Ещё

У поэта Ивана Савина революция отняла братьев, сестер и любимую 

У поэта Ивана Савина революция отняла братьев, сестер и любимую
Фото: Российская Газета
Полгода назад мы открыли рубрику, посвященную близкому и неоднозначному юбилею — 100-летию октябрьской революции. В преддверии этой даты продолжаем публиковать материалы о событиях, которые потрясли мир, и о судьбах, потрясенных событиями 1917 года. Рубрика «ВЕКторы революции» — в каждом номере «Родины»!
Памятник в Хельсинки
С Иваном Савиным я встретился случайно, прогуливаясь по тишайшему, идеально чистому Ильинскому православному кладбищу в Хельсинки. Недалеко от часовни с корабельным колоколом и мемориальной доской «Морякам Российского флота, служившим во славу отечества и умершим в Финляндии. 1696-1996», рядом с могилами владельца пивоварен Синебрюхова и профессора филологии Мандельштама, вдруг бросилась в глаза высеченная на могильном памятнике надпись: «Иван Иванович Саволаин, ниже — „Поэт Иван Савин. 1899-1927“ и сверху полукругом —
Всех убиенных помяни, Россия, Егда приидеши во царствие Твое…»
Потом я узнаю, что это последняя строчка его стихотворения памяти расстрелянных братьев:
Ты кровь их соберёшь по капле, мама, И, зарыдав у Богоматери в ногах, Расскажешь, как зияла эта яма, Сынами вырытая в проклятых песках. Как пулемёт на камне ждал угрюмо, И тот, в бушлате, звонко крикнул: «Что, начнём?» Как голый мальчик, чтоб уже не думать, Над ямой стал и горло проколол гвоздём. Как вырвал пьяный конвоир лопату Из рук сестры в косынке и сказал: «Ложись», Как сын твой старший гладил руки брату, Как стыла под ногами глинистая слизь. И плыл рассвет ноябрьский над туманом, И тополь чуть желтел в невидимом луче, И старый прапорщик во френче рваном, С чернильной звёздочкой на сломанном плече Вдруг начал петь — и эти бредовые Мольбы бросал свинцовой брызжущей струе: Всех убиенных помяни, Россия, Егда приидеши во царствие Твое…
Родная кровь
"Посмотри — душа седая в двадцать три…", — написал Иван Савин в 1922 году. Хотя судьба не предвещала ему никаких потрясений: юноша-финн Иван Саволаин готовился пойти по стопам либо деда-моряка Йохана Саволайнена, либо отца-нотариуса. Но маленький городок Зеньков на Полтавщине оказался в центре революционного урагана.
"Окончив в 1919 году Зеньковскую мужскую правительственную гимназию… выдержав экзамен на аттестат зрелости… я был зачислен в число студентов Харьковского императорского университета, но вступил добровольно в ряды Добровольческой армии, в которой и сделал южно-русскую, кавказскую и крымскую кампании…", — напишет он в своих воспоминаниях. Служил вольноопределяющимся во 2м и 3м кавалерийских полках генерала Деникина, участвовавших в боях на Дону и Кубани. Воевал в Крыму, в 3м сводно-кавалерийском полку и в эскадроне 12го уланского Белгородского полка…
Первым из дружной семьи погиб младший брат Николай, служивший в Синих кирасирах; ему едва минуло 15 лет. Сводный брат Борис был убит красными под Каховкой. Братьев Михаила и Павла, артиллеристов, большевики расстреляли в Симферополе. Две сестры умерли от лишений и голода. А Иван, заболев тифом, осенью 1920 года попал в плен к красноармейцам…
Он опишет это в автобиографической повести «Плен».
Плен в Джанкое
"Первыми ворвались махновцы и буденовцы. Их отношение к пленным можно назвать даже в некоторой степени гуманным. Больных и раненых они вовсе не трогали… Интересовались они только штатским платьем, деньгами, ценностями. Ворвавшаяся за ними красная пехота… оставляла пленным только нижнее белье, да и то не всегда. Хлынувший за большевистской пехотой большевистский тыл раздевал уже догола…"
Сердобольная медсестра в Джанкойском лазарете подсказала Савину не бриться, не умываться, сожгла на кухне его документы и фуражку-уланку. В замызганной сопроводительной записке он значился как «военнообязанный Савин Иван, родивш. 1899 году, бес никакого документу, говорит утерянный, брунетистый, обычного росту». На допросе в комендатуре назвался полковым писарем, насильно привлеченным на службу в Белую армию. Видимо, благодаря этим ухищрениям, Савина объявили «амнистированным», а не отвели на железнодорожные пути и не расстреляли.
В Петрограде Иван встретил отца. Весной 1922 года их выпустили в Финляндию.
Прощальное слово Бунина
Иван устроился в Гельсингфорсе (так назывался Хельсинки) на сахарный завод сколачивать ящики. Включился в жизнь русской колонии, начал сотрудничать в русской зарубежной прессе, был избран председателем Кружка русской молодежи. Помимо занятий литературой он прекрасно играл на рояле, неплохо рисовал…
То, что он оставил после себя, навсегда обеспечило ему незабвенную страницу в русской литературе. Иван Бунин
В Гельсингфорсе застало его жестокое известие: любимая девушка, у которой красные убили отца и братьев, вышла замуж за большевика…
Единственный прижизненный сборник стихов Ивана Савина «Ладонка» вышел в 1926 году. А 12 июля 1927 года молодой поэт скончался, оставив небольшое, но прекрасное литературное наследство: стихи, рассказы, статьи и две пьесы, поставленные Кружком молодежи в Гельсингфорсе.
На смерть поэта в парижской газете «Возрождение» отозвался Иван Бунин: «Ему не было еще и двадцати лет, когда он пережил начало революции, затем Гражданскую войну, бои с большевиками, плен у них после падения Крыма… Он испытал гибель почти всей своей семьи, ужасы отступлений, трагедию Новороссийска… После падения Крыма он остался, больной тифом, на запасных путях Джанкойского узла, попал в плен… Узнал глумления, издевательства, побои, голод, переходы снежной степи в рваной одежде, кочевания из ЧеКи в ЧеКу… Там погибли его братья… То, что он оставил после себя, навсегда обеспечило ему незабвенную страницу в русской литературе».
Бунину посвящены одни из самых пронзительных строк поэта. Друживший с Иваном Савиным художник Илья Репин очень хотел, но не успел написать его портрет.
Первый бой Он душу мне залил метелью Победы, молитв и любви… В ковыль с пулемётною трелью Стальные летят соловьи. У мельницы ртутью кудрявой Ручей рокотал. За рекой Мы хлынули сомкнутой лавой На вражеский сомкнутый строй. Зевнули орудия, руша Мосты трёхдюймовым дождём. Я крикнул товарищу: «Слушай, Давай за Россию умрём». В седле подымаясь как знамя, Он просто ответил: «Умру». Лилось пулемётное пламя, Посвистывая на ветру. И чувствуя, нежности сколько Таили скупые слова, Я только подумал, я только Заплакал от мысли: Москва…
Пять лет Пять лет, пять долгих терний Прошло с тех гиблых пор, Когда туман вечерний Запорошил твой взор. Свершилось. Брызнул третий Рыдающий звонок. Пять лет я слёзы эти Остановить не мог. Вагон качнулся зыбко. Ты рядом шла в пыли: Смертельною улыбкой Глаза твои цвели. Над станцией вязали Туманы кружева. Над станцией дрожали Прощальные слова. Колёс тугие стоны Слились в одну струю. Перекрестив вагоны, Ты крикнула: «Люблю»… Ты крикнула: «Не надо!.. Придут — умрём вдвоём»… И пролитой лампадой Погасла за холмом.
Жизнь ли бродяжья обидела, Вышел ли в злую пору… Если б ты, мама, увидела, Как я озяб на ветру! Знаю, что скоро измочится Ливнем ночным у меня Стылая кровь, но ведь хочется, Всё-таки хочется дня. Много не надо. Не вынести. И всё равно не вернуть. Только бы в этой пустынности Вспомнить заветренный путь, Только б прийти незамеченным В бледные сумерки, мать, Сердцем, совсем искалеченным, В пальцах твоих задрожать. Только б глазами тяжёлыми Тихо упасть на поля, Где золотистыми пчёлами Жизнь прожужжала моя, Где тишина сероокая Мёртвый баюкает дом… Если б ты знала, далёкая, Как я исхлёстан дождём!
У последней черты
И. Бунину
По дюнам бродит день сутулый, Ныряя в золото песка. Едва шуршат морские гулы, Едва звенит Сестра-река. Граница. И чем ближе к устью, К береговому янтарю, Тем с большей нежностью и грустью России «Здравствуй» говорю. Там, за рекой, всё те же дюны, Такой же бор к волнам сбежал. Всё те же древние Перуны Выходят, мнится, из-за скал. Но жизнь иная в травах бьётся, И тишина ещё слышней, И на кронштадтский купол льётся Огромный дождь иных лучей. Черкнув крылом по глади водной, В Россию чайка уплыла, И я крещу рукой безродной Пропавший след её крыла.
Видео дня. Самоизоляция: почему не стоит паниковать
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео